— Что же, мы отдали конторе такую кучу денег за аренду земли, для того чтобы потерять теперь весь свой урожай? Это несправедливо с вашей стороны.
— Это тоже скажете полицейским.
— Значит, вы не дадите нам перейти реку?
— Нет, до приезда полиции я вас сюда не пущу. Не позволю устраивать беспорядки в моем поместье!
Тем временем пришли еще несколько человек из конторы. Они громко объявили, что полицейские вот-вот будут здесь, и люди Чхоту Сингха начали понемногу расходиться. Тогда нам удалось предотвратить беспорядки, но драки, погромы, полицейские облавы, кровопролитие, начало которым было положено в тот раз, только росли день ото дня, и их числу не было предела. Я понял, сколько неприятностей нажил, сдав в аренду столько земли такому своевольному человеку, как раджпут Чхоту Сингх. Как-то раз я позвал его к себе, но он сказал, что большую часть времени живет в Чхапре и не имеет ни малейшего представления о происходящем в Нарха-Бойхаре. Да и разве он ответственен за каждый поступок своих людей?
Я понял, что он тот еще старый лис. С таким простые разговоры ничем не помогут. Нужно искать другой способ усмирить его.
Я перестал сдавать участки в аренду кому-либо, кроме людей из касты гангота. Но допущенную мной ошибку уже было не исправить. Мир и покой навсегда покинули Нарха-Бойхар.
Около пятисот или шестисот акров земли на севере наших лесных угодий протяженностью в двенадцать миль были сданы в аренду. Как-то раз в конце месяца поуш мне пришлось поехать туда — как изменился этот регион при новых арендаторах!
Едва я выехал из лесов Пхулкии, как перед моими глазами раскинулось простирающееся до горизонта цветущее горчичное поле, и куда бы я ни посмотрел — направо, налево, перед собой, — всюду виднелся словно расстеленный кем-то огромный ковер из желтых цветов, тянувшийся к синеющей вдалеке цепочке гор, не было ему конца и края. А над головой возвышался купол голубого ясного зимнего неба. Изредка в этих необыкновенной красоты зреющих полях можно было увидеть небольшие хижины арендаторов из сахарного тростника. Как только они переживают суровые зимы в этих маленьких тростниковых хибарках посреди открытых полей, да еще вместе с женщинами и детьми!
Урожай вот-вот должен был созреть, и из разных мест начали потихоньку съезжаться на жатву наемные работники. Эти люди вели причудливый образ жизни: вместе с женами и детьми они приезжали к началу сезона жатвы из Пурнии, Тораи, горных районов Джойонти или севера Бхагалпура, сооружали маленькие хижины и жили в них, пока шел сбор урожая, получая небольшую его часть в качестве заработной платы. Когда сезон заканчивался, они оставляли свои дома и уезжали обратно вместе с семьей. А в следующем году вновь возвращались. Среди них встречались люди из разных каст — большей частью гангота, но были и кшатрии, и безземельные брахманы, и даже митхильские брахманы.
В этих краях было принято находиться всё время на полях, пока шел сезон жатвы, чтобы собрать налоги. Иначе их не дождешься — люди здесь настолько бедны, что, покинув поля, уже не в состоянии выплатить налог. Поэтому мне пришлось на несколько дней отправиться в созревающие бескрайние поля Пхулкии-Бойхар, чтобы контролировать всё на месте.
Сборщик налогов спросил меня:
— Мне распорядиться, чтобы для вас разбили небольшую палатку?
— Сможешь соорудить за день маленькую хижину из тростника?
— Как же вы будете в ней жить в такой холод, господин?
— Ничего, это ненадолго.
Так и поступили. Рядом друг с другом выстроились три или четыре хибарки — в одной спал я, вторую отвели под кухню, а в третьей расположились два сипая и сборщик налогов. Такие хижины тут называют «кху́при» — ограда из стеблей сахарного тростника без окон и дверей. Поскольку она была полностью открытая, ночами в ней стоял жуткий холод. Внутрь можно было только заползти на четвереньках. Пол в ней обычно застилали толстым слоем сухих стеблей тростника и травы, поверх которых клали тонкие матрасы и покрывала. Моя хижина была около трех метров в длину, полутора метров в ширину и столько же в высоту, поэтому стоять в ней выпрямившись было невозможно.
Но мне она пришлась по душе. Настолько уютно и радостно мне не было ни в каком трех- или четырехэтажном доме в Калькутте. Кто знает, наверное, я так долго прожил здесь, что совершенно одичал, и жизнь этого просторного лесного края полностью поменяла мои привычки, предпочтения и образ мыслей.
Как только я попал внутрь, мне в нос ударил приятный аромат свежесрезанных стеблей сахарного тростника, из которых были сооружены стены хижины. Следующее, что меня поразило, — большое окно рядом с моим местом для сна, из которого, если сидеть полулежа, не было видно ничего, кроме просторного, без конца и края, горчичного поля, покрытого россыпью желтых цветов. Это было совершенно необыкновенное зрелище — я словно лежал на огромном желтом ковре, а ветер доносил до меня крепкий и терпкий аромат горчицы.