— Кто станет в ней учиться, учитель? Думаешь, дикие буйволы и антилопы-нильгау поймут поэму Бхатти[78] или Рагхувамшу[79]?
Мотукнатх — чрезвычайно добродетельный человек и попросил меня открыть школу, должно быть, не долго думая над своим предложением. Наверняка он вскоре забудет о школе и успокоится, решил я. Но через несколько дней он снова заговорил на эту тему.
— Пожалуйста, откройте для меня школу. А вдруг что-нибудь получится? Иначе куда же мне идти, господин?
Ну и в историю я ввязался, да этот человек не в своем уме! На него даже смотреть без сочувствия нельзя было, хитросплетения жизни он не понимал, был человеком крайне простым и незатейливым — и какая только надежда привела его сюда, кто знает?
Сколько я ни пытался объяснить ему, что готов выделить землю, чтобы он ее возделывал, вот как Раджу Панде, Мотукнатх смиренно просил о своем, мол, все в его семье из поколения в поколение занимаются обучением, а в сельском хозяйстве ничего не понимает, что он будет делать с этой землей?
Я мог бы указать ему, что человек, зарабатывающий себе на жизнь преподаванием, пойдет здесь по миру, но мой язык не поворачивался сказать такие слова. Мне нравился этот человек. В конце концов я уступил его настойчивым просьбам и, распорядившись, чтобы для него построили небольшое здание, сказал: «Вот твоя школа, Панде-джи. Теперь посмотришь, удастся ли набрать учеников».
Мотукнатх провел пуджу в честь открытия школы и пригласил нескольких брахманов на праздничный обед. В этих лесах не найдешь культурные растения, поэтому он собственноручно нажарил огромные лепешки-пури из бобовой муки и потушил дикую тыкву. Из буйволиного молока, позаимствованного у местных пастухов, приготовил йогурт-дахи. Я, конечно, тоже был в числе приглашенных.
Через некоторое время после открытия школы Мотукнатх начал вести себя весьма причудливо. Каких только людей не встретишь на земле!
Совершив утреннее омовение и молитву, он садился на циновку, сплетенную из пальмовых листьев, открывал «Мугдхабодху»[80] и начинал декламировать сутры, словно обучая кого-то. Он настолько громко делал это, что я, сидя в своей конторе за работой, слышал его.
Сборщик налогов Шодджон Сингх как-то сказал: «Господин учитель точно сумасшедший! Поглядите, что творит, господин!»
Так прошли пара месяцев. Мотукнатх сидел в пустой комнате и с неизменным воодушевлением вел занятия у своей воображаемой аудитории — одно утром и одно после обеда. Между тем наступило время Сарасвати пуджи. Каждый год в нашей конторе богиню речи почитали, совершив пуджу священному каламу и чернильнице, потому что в этом лесу не встретишь ее изваяние. До меня дошел слух, что в этом году Мотукнатх проведет в своей школе отдельную пуджу и собственноручно изготовит изваяние богини Сарасвати.
Сколько надежд и воодушевления было в этом пожилом мужчине!
Он действительно сделал небольшое изваяние богини и совершил в школе отдельную пуджу.
— Господин, это наша семейная пуджа. Мой отец всегда делал изваяние богини и проводил пуджу в своей школе, я видел в детстве. А теперь вот я провожу ее в своей… — сказал мне Мотукнатх с улыбкой.
Но разве это можно было назвать школой?
Мотукнатху я, естественно, об этом не сказал.
Однажды спустя пару недель после празднования Сарасвати пуджи Мотукнатх зашел ко мне и поделился новостью о том, что только что к нему пришел какой-то юноша, чтобы учиться в его школе.
Он привел его ко мне. Это был смуглый, худощавый мальчик лет четырнадцати-пятнадцати, из касты митхильских брахманов, чрезвычайно бедный — кроме одежды, в которой он сюда пришел, у него ничего не было.
Радости Мотукнатха не было предела! Себя прокормить не может, а еще взял ответственность за воспитание юноши. Так уж было принято в его семье — он не мог прогнать того, кто пришел в его школу в надежде получить знания, и должен был заботиться о нем столько, сколько потребуется.
За пару месяцев в школе Мотукнатха добавилось еще несколько учеников. Есть им было нечего. Сипаи время от времени подкармливали их бобовой или пшеничной мукой и просом, я тоже немного помогал. Ребята приносили из леса листья батхуа, варили их и этим питались раз в день, а с ними и Мотукнатх.
Каждый вечер они садились под миробаланом перед школой, и Мотукнатх учил их до поздней ночи, порой в кромешной тьме, иногда под светом луны — масла для лампы не было.
Глядя на это, я не мог не удивляться. Кроме просьбы построить ему школу, он не обращался ко мне ни за чем, ни разу не пожаловался, что не справляется и нуждается в моей помощи, и вообще никому ничего не говорил. Сипаи по своему желанию помогали им с едой.