Раджу знал санскрит, слыл ученым человеком, и, услышав от него о «поисках ответов», глава семьи вместе со своими домочадцами-гангота уставились на него в благоговении, думая, вероятно, что господин лекарь в пух и прах разбил этого бенгальского бабу, дилетанта-поклонника английских книг.
— Раджу, это обман зрения. Солнце никуда не движется, оно стоит на месте, — ответил я.
Он удивленно посмотрел на меня. Гангота снисходительно заулыбались, а потом и вовсе расхохотались. О Галилей! И вот такие темные невежды бросили тебя в тюрьму.
Оправившись от изумления, Раджу сказал:
— Вы хотите сказать, что бог Сурья не поднимается утром из-за холмов на востоке и не погружается на закате в океан на западе?
— Нет.
— Так написано в английских книгах?
— Да.
Знания придают человеку отвагу. Спокойный, безобидный Раджу, который никогда ни на кого не повышал голос, сказал теперь громко и с чувством:
— Вздор, господин. Один старец-садху из Мунгера однажды побывал в горной пещере на востоке, из которой каждый день бог Сурья поднимается на небо. Ему пришлось очень много пройти, та гора была на самом краю земли. Там внутри, за большим камнем, стояла его небесная колесница. Абы кто разве сможет увидеть такое, господин? Только великие подвижники на это способны. Этот садху принес тогда кусочек той небесной колесницы — такой сверкающий, мой друг Камта́прошад видел его своими глазами.
Завершив свой рассказ, Раджу с гордостью окинул взглядом сидящих вокруг гангота.
После такого внушительного и неопровержимого доказательства восхода солнца из-за горной пещеры на востоке мне не оставалось ничего, кроме как молчать весь остаток вечера.
Однажды я предложил Джуголпрошаду:
— Пойдем поищем новые деревья и растения в горах Мохаликхарупа.
— В тех лесах растет одна лиана, такую больше нигде не найти. Местные называют ее «чи́хор». Давайте поищем ее, — воодушевился он.
Наш путь пролегал через новые поселения Нарха-Бойхар. Все они были названы в честь того или иного местного вождя — Джоллутола, Рупода́штола, Бего́мтола и тому подобное. Отовсюду слышался монотонный стук перемалываемого в ступках ячменя, из глиняных хижин в воздух поднимались кольца дыма, на обочинах дороги резвились, поднимая клубы пыли, нагие смуглые дети.
Северные границы Нарха-Бойхар были по-прежнему покрыты густыми лесами — единственный уголок в две тысячи бигхов этого некогда чарующего лесного края, еще не сданный в аренду. Остальные три четверти уже обзавелись новыми хозяевами. В Лобтулии же от лесов не осталось и следа. Я видел, как сильно опечален от этого Джуголпрошад.
— Пришли гангота и всё порушили, господин. У них ведь нет своих очагов, бездомные кочевники. Сегодня здесь, завтра там. Уничтожили такой лес!
— Это не их вина, Джуголпрошад. Помещикам ведь тоже нужно платить налог государству, не отсчитывать же им его всё время из своего кармана. Они не позволят этим землям пустовать. Это заминдары привели сюда всех этих гангота, в чем же они провинились?
— Господин, не отдавайте им озеро Сарасвати. Мы с таким трудом вырастили там все эти деревья и цветы.
— Это не зависит от моей воли, Джугол. И так столько времени его оберегал, хватит. Как долго я еще продержусь, скажи мне? К тем землям уже давно присматриваются арендаторы.
Вместе с нами поехали несколько сипаев. Не разобравшись толком, о чем мы говорим, они сказали, подбадривая меня:
— Не переживайте, господин. После сбора урожая в месяц чойтро от лесов Сарасвати и кусочка не останется.
Горы Мохаликхарупа были почти в девяти милях от нашей конторы. Из окон своего кабинета я мог видеть их подернутую дымкой полосу. Когда мы добрались до подножия гор, было уже десять часов утра.
Солнце в тот день было особенно прекрасным, а небо необыкновенно голубым. Мне казалось, будто я никогда не видел такого голубого неба. Я задавался вопросом, почему оно порой окрашивалось в такой глубокий голубой цвет, на его фоне даже солнце выглядело иначе, и они пьянили меня, словно крепкий напиток. В лучах солнечного света молодые листья и побеги казались совсем прозрачными. Из-за того, что в Нарха-Бойхар и Лобтулии их гнезда были разрушены, часть лесных птиц оттуда переселилась в леса по берегам озера Сарасвати, другая же их часть нашла прибежище в заповеднике Мохонпура — их щебетание не умолкало ни на мгновение!
Девственный лес. Эта одинокая, непроходимая чаща рождала в душе необыкновенный покой и чувство безграничной свободы: вереницы деревьев, кустарников, лесных цветов, нагроможденных друг на друга камней — где бы ты ни расположился, в укромной тени лениво цветущего дерева чароли или под каким другим деревом, бескрайний и безлюдный лес окутает спокойствием твою утомленную душу.
Мы начали подниматься в горы. Высокие деревья над нашими головами стояли плотной стеной, не давая солнечным лучам пробиться; множество ручьев, больших и малых, устремлялись вниз по склонам, весело журча; крупные листья миробалана и кадамба шелестели на ветру, из леса доносились крики павлинов.
— Джуголпрошад, где лиана чихор? Давай поищем, — спросил я.