Это Костя чувствовал по обилию не стандартных, порой любопытных госзаказов. Более того, появились такие тревожные сигналы явного недоброжелательства к «Ангоре» со стороны белодомовских институций, что пришлось опасаться, как бы насмерть не засекли. Вдруг повылазили откуда-то айтишные специалисты, утверждавшие, будто чрезмерно жесткая антивирусная политика «Ангоры» препятствует полноценному вхождению России в западное цифровое пространство. Послышались требования «быть более открытыми для мира», что на деле означало бы раскрытие российской антивирусной методики — а это позволит успешно ее обходить. Похоже, «Ангора» начала кому-то мешать, и, учитывая особенности текущего момента, компромата приходилось опасаться больше, чем конкуренции. В общем, что-то наверху начало меняться, и не в лучшую сторону. Но что именно происходит на вершинах власти, Костя не понимал.
Между тем Вальдемар словно обрел второе дыхание и со страстью, переходящей в упоение, бросился осваивать общественные процессы, от которых был оторван десять лет. Восторженно кричал по телефону: «Костя, ты с меня пыль смахнул! Наконец-то потребовал поэта к священной жертве Аполлон!» А увидев интерес своего начальника к «политике», принялся просвещать Костю пламенно, искренне и откровенно, как и подобает быть между старыми друзьями.
Россия постепенно начинала очухиваться после дефолта, и на политическом горизонте замаячили президентские выборы 2000 года. Тема была дежурная, Орлов старался не пропускать вечерние новостные выпуски, а иногда слушал различные ток-шоу, программы Сванидзе, Киселева и был в курсе дела. Но однажды Вальдемар его поразил. Потягивая свое любимое капучино, мимоходом заметил:
— Знаю, ты любишь смотреть вперед. Так вот имей в виду, настоящая смена власти произойдет не в 2000 году, чего все ждут, а в 2004-м.
— Ну-ка, подробнее. Это ты сам сочинил или выловил, как теперь говорят, из потока новостей?
— Ну, ты же дал мне право выписать все центральные газеты. Вот я и почитываю, сопоставляю перекрестно. И иногда действительно кое-что любопытное попадается. Не я, Костя, про 2004 год сообразил, это Чубайс сказал.
— Чубайс?
— Он самый. Заявил в интервью, что кремлевский черед поколения младореформаторов абсолютно неизбежен и наступит в 2004-м, когда должна произойти естественная возрастная смена верховной власти. Могу тебе наизусть главный его вывод процитировать: «Больше некому! Следующие — мы!» Соль нации! А Чубайс, ты знаешь, туз меченый да вдобавок с ельцинским тавром, за кулисами он главный, просто так слов на ветер не бросает. Он везде — как бдящий соловей.
«Больше некому! Следующие — мы!» Эти слова несколько дней не давали Орлову покоя. Вальдемар знал, что говорил, — Костя всегда глядел вперед. И, по своему обыкновению, пытался представить, как ему аукнется, если пророчество Чубайса сбудется. А вдруг это вовсе и не пророчество? Может быть, младореформаторы уже обо всем договорились с Ельциным? И если договорились, то чего ждать, как готовиться к послезавтрашним временам? Чубайс прав в том смысле, что возрастная смена власти неизбежна, нельзя заново ломать комедию цековских старцев; аплодисментов, переходящих в овацию, не выжмешь. Но Ельцин с его шунтами в сердце, пожалуй, до 2004-го не дотянет. Кто же будет править на перепутье, после двухтысячного? Вопросов набегало много, и он попросил Вальдемара подготовить подробный доклад на эту тему. Разумеется, устный, без невольной самоцензуры, вечно искажающей суть письменных документов.
Но пока Вальдемар глубоко и дотошно вгрызался в тему, произошли события, побудившие Орлова думать не о далеком будущем, а о текущих днях, не о перспективах, а о том, что у него под носом.
Порядок в съемной квартире Кости поддерживала Зина Галкина, энергичная пухлявая женщина невысокого роста и предпенсионного возраста, которую знали в Зеленограде чуть ли не все. Она иногда и ужин Косте готовила, а в таких случаях любила, усевшись напротив него, словоохотливо, порой против грамматики, повествовать о своей горькой судьбе-судьбинушке. В годы перестройки Зина, простая секретарша райисполкома, стала одним из лидеров здешнего протеста, не активно, а яростно воюя с коммуняками, в то время и прославилась. Она похвалялась:
— Уж как мы им тогда всыпали, страшно сказать. На манифестации по десять тысяч собирали, зеленоградские колонны на Новом Арбате шумели — ну, шумнуть-то мы умели! На Манежке на митингах бывали непременно. Чудота! За Ельцина горло до хрипоты драли, а уж плакаты, лозунги у нас были самые яркие. В ту пору райком партии завел здесь художественную мастерскую, наглядной агитацией задумал город разукрасить. — Рассмеялась. — А те ребята на нас, супротив КПСС стали работать, против режима-прижима. Ну, мы им, конечно, приплачивали — как без этого?
Но с особой страстью Галкина повествовала о том, как в Зеленограде проходили первые при коммуняках альтернативные выборы — на съезд народных депутатов:
