Ночью Регина не спала. Нет, ее одолевали не предвкушения чаемых приключений, а мысли о том, как чудотворно устроена жизнь. Она быстро разобралась в хитросплетениях русской Марбельи, придя к неутешительному выводу о том, что здесь ей предстоит приговорить себя к высшей мере самоотречения и тщательно блюсти свое реноме. Заказ Виктории на сводничество преследовал совсем не те цели, о которых думала расторопная риелторша. У Регины был свой тонкий план, потому она строго и открестилась от того, чтобы приглашать кого бы то ни было на свою виллу. Очень строго! Жестокая диктатура имиджа! В ее сознании прочно сидело воспоминание об удачливой Нинке Качуре, и она искала именно такой вариант. Увы, сегодня днем на Апельсиновой площади ее расчеты были опрокинуты, единственный мужчина, которого она могла бы планировать на эту роль, оказался рохлей, не проявив к ней никакого интереса. А она так надеялась, что Марбелья расширит пространство ее свободы, так хотела жить текущим днем.
И вдруг этот вечерний звонок... О том, как удачно, по Качуре, все может сложиться, она еще успеет подумать. Однако поражает, потрясает совпадение: Антон озабочен точно таким же интересом, как и она. Но как бы не подорвать свою репутацию! В Марбелье он абсолютный паинька, вялый, скучный, даже немного сонливый, неинтересный. Но в Москве... А что в Москве? Потому она и перебралась в Марбелью, что в Москве у нее нет настоящей женской свободы. У него, видимо, есть, а у нее-то нет.
Они виделись один-единственный раз. Но между ними, в их еще не начавшихся отношениях без лишних слов наступила полная ясность, и Регина уже не могла сдерживать себя. В среду, закрепляя удачу и желая еще раз удостовериться в ней, испытывая преображение, даже бунт, восстание запоздалых эмоций, она по-свойски, как старому знакомому, позвонила ему из аэропорта:
— Антон, я вылетаю в Москву, буду после обеда.
Ответ вдохновил именно потому, что Антон не рассыпался в приветственных восклицаниях, а деловым тоном произнес лишь два слова:
— Где и когда?
В этом деловом ответе ей почудилось что-то самцовое.
В четверг, сразу перейдя на «ты», они обедали в «Принцессе Турандот», непринужденно, со смехом обсуждая пуританские нравы русской Марбельи. Ничто не омрачало их встречу. Ничто! Общаясь безлюбовно, они не имели друг к другу никаких претензий, не пытались подспудно чего-то добиться друг от друга. Им было по сорок. Зрелые люди, они знали, чего хотят, и без дурацких, нелепых в данном случае объяснений или двусмыслиц, без жирных намеков понимали: их желания совпадают.
Обращаясь к ней, Антон приговаривал: «Моя дорогая». В разговоре вообще вел себя, по меньшей мере, бесцеремонно, скорее нагловато, не стесняясь вульгарного просторечья, что еще больше раззадоривало Регину. Архитектором он был не простым, а главным! Главным архитектором одного из районов Подмосковья... с квартирой в Марбелье. Общих тем у них не было. О чем говорить? Ясное дело, о пустяках. Но именно в пустяках человек лучше всего и виден. А Антон, не скрываясь, как бы бравируя, рассказывал новой подруге:
— У районного архитектора непременно должна быть аберрация зрения, которая искажает восприятие объектов, оставляя некоторые из них невидимыми, как бы в белом пятне. Купит какой-нибудь олух участок в дачном поселке и давай без моей визы громоздить дом в четыре этажа да с котлованом под гараж. Самосвалы снуют, пара автокранов, кругом блоки бетонные, штабеля кирпичные. Соседи с ума сходят, жалуются, нагнетают градус. Но у архитектора, мать его, дефекты зрения. Не видит он этой многоквартирной незаконности, и все! — Весело потер ладонь о ладонь. — А с каких щей ему видеть? Чем харчеваться?.. Но строят ударно, по ночам соседям спать не дают, еще под крышу не подвели, а первый этаж уже сдают. Пару алабаев заводят, чтоб никто не мешал. И продают по дешевке. А народ на дешевке — как щука на жоре, оглянуться не успеешь, квартиры проданы. Но только жильцы начали заезжать — какой сюрприз! — архитектор районный по случаю мимо едет. Как ему такое счастье пережить? Безобразие! Кто дозволил? Незаконно! Мочи, пока сухой! Ну и пошла волынка, бывает, до сноса доходит.
Регина смеялась, все более входя во вкус, а Антон, говоря его слогом, «ставил эндшпиль»:
— Дорогая моя, сама понимаешь, после такого недогляду к архитектору претензии. Расхлебывай свою расхлябанность! Но я в зеркале идиота не вижу, запрещенные порошки не пользую. — Сделал паузу и вдруг на всякий случай, время такое, удостоверился: — На гей-версии «Лебединого озера» не хожу. А претензии... Да ради бога! Рокировочка уже готова: подальше от греха, архитектор увольняется и идет на ту же должность в другой район, а тамошний архитектор тоже увольняется и — сюда. Он в районе человек новый, ничего знать не знает. А я в его районе — тоже новый, о прежних расхлябанностях слыхом не слыхал. Как встретили, так и проводили. Круговорот людей в природе, дорогая моя. По срокам подгадать рокировочку надо, только и всего. Это папа моей бабушки миндальничал, а нам-то чего?
