— Если честно, Вальдемар, я про перестройку и не думаю. Конечно, понимаю, что регулировка системы назрела, однако же эти ведические знания про общечеловеческие ценности и прочую горбачевскую лабуду моим мозгам не в подъем. Как говорится, примите мои уверения в совершеннейшем почтении и на слеты ваших активистов не зовите, а позвольте жить по своим соображениям. В институте жуткая суматоха, во всей стране суматоха, никому до настоящего дела нет. Ну, я и решил это межвременье, эту межеумочность использовать... — Запнулся. — У нас это словцо пока не привилось, его еще не знают, а в Европах-то оно в ходу. Короче говоря, хочу использовать это непонятное время в цифровых целях, разобраться в хайтеке, которым сейчас западный мир дышит. Для того пи-си и нужен.
— Костя у нас уже на третьем курсе университета ай-ти, который сам себе нарисовал, — засмеялась Регина.
— Что такое ай-ти? Впервые слышу, — спросила притихшая Анюта.
— Это и есть высокие технологии, — поторопился проявить осведомленность Вальдемар. — Сфера, конечно, перспективная, но до нас эта волна не скоро докатится. Пока-а раскачаемся.
Костя вдруг насупился, по-бычьи нагнул голову, не сказал, а буркнул:
— Я и собираюсь раскачивать...
Галина Васильевна, умолкшая после Анютиных и Костиных расспросов, вдруг постучала о край бокала ножом, требуя внимания. Вальдемар понял, что сейчас она выскажется относительно чудачеств — или пророчеств? — сына. Однако речь пошла о другом.
Обратилась к Косте:
— Понимаешь, сынок, вы тут о чем-то беседовали, я не вслушивалась, все думала и думала: какие теперь в народе настроения? Ты же знаешь, я человек общительный, люблю о том о сём с людьми побеседовать. А у нас тут все свои, друг друга много лет знают. И раньше-то лишнее словцо молвить не боялись, а уж теперь, на волне гласности, когда самый гребень... Хотя нет, чувствую, кое о чем не договаривают, но не от страха, а страшатся беду накликать. В перестройку народ с колен начал подыматься, да пошатнулся и боится, как бы лицом в грязь не упасть. Очень боится. Откуда-то чужие, неприкаянные люди позаявились, раньше их у нас не было. А еще — всякие осквернители, которые воду мутят. А еще... Ну, далее многоточие. В общем, вот что я тебе скажу, сынок. Ты верно говоришь, мне по работе приходилось много аналитикой заниматься...
— Мам, не тяни, говори, что надумала.
Галина Васильевна нахмурила брови, отчетливо, выделяя каждое слово, сказала:
— Плохо я надумала, сынок, очень плохо. В большом расстройстве люди, в смятении, за что ни возьмись, все не так. Проблем житейских ворох, вдруг объявилось их несметно. Именно что вдруг! Никто не понимает, откуда эта напасть, отсюда и потоп неверия. — Тяжело вздохнула. — В общем, такое сейчас настроение, что почти все согласны на почти все.
Через субботу они поехали в Кратово.
Сергей Никанорович сидел в мягком кресле в тени высокой, ветвистой березы, украшавшей участок. Классический, в красно-черную клетку плед Зоя уложила на кресло так заботливо и хитроумно, что при необходимости — если ветерок — можно легко запахнуть его, словно полы пальто. Дед похудел — сильно выдались скулы, при впалых щеках нос казался мясистым. Худеть Никанорыч начал после восьмидесяти пяти, постепенно, от старости. Осматривая себя в ростовом зеркале в прихожей, каждый раз со смешком говорил: «Пожалуй, еще на годик жировых запасов хватит».
Анюте он очень обрадовался. Охотно подставил щеки для поцелуя, взлохматил остатки волос — не такие уж и скудные остатки, какая-никакая шевелюра сохранилась, поседел, да не полысел. Сказал с обычным своим смешком:
— Вот сижу. Жду.
— Нас ждешь, дедуля?
— Нет, Анюта, не вас. — Показал пальцем на небо. — Жду, когда меня там на довольствие поставят.
Анюта снова его расцеловала:
— Дедуля, и думать не думай, не огорчайся, ты нас еще до-олго будешь радовать.
— А я вовсе и не огорчаюсь. — Дотронулся до головы. — Слава богу, крыша еще не течет. Ты Голсуорси, «Сагу о Форсайтах» читала?
— Слышала краем уха, — замотала головой Анюта, глянув на Вальдемара, который молчал. — Это о чем? Я, дедуля, учитель русского языка и литературы, но Голсуорси в программах теперь нет, упразднили.
— Ну, сага она и есть сага, о жизни, о судьбах. Я, конечно, сюжетов не помню, даже имена персонажей позабыл, читал-то полвека назад. А вот что в память врезалось, так это последний час главного героя. Осенью поздней, тепло укутанный, он сидел в кресле в своем саду. Пошел первый снежок, и постепенно снежинки на его лице перестали таять. Завидно! Вот так бы! Тихо, спокойно... — Вспомнил рассказ бывшего владельца этого дома, 94-летнего старичка, который на старости лет ударился в запой. — На Востоке старики уходят умирать в степь, сядут на камушек, и потихоньку сознание угасает. А я как в «Саге о Форсайтах» — в саду, в кресле.
На пороге дома появилась Зоя:
— Приехали! А я стол уже давно накрыла, вас с дороги потчевать. — Увидев в руках Вальдемара полиэтиленовую сумку, верно угадав ее содержимое и указав на нее пальцем, успокоила: — А эту провизию я в холодильник... Сергей Никанорович, подымайтесь.
