Она молчала. Но он вдруг увидел, как из ее глаз выкатились большие, ему показалось, огромные слезы.
Это было выше его сил.
Он крепко обхватил ее, принялся обсыпать поцелуями лицо, чувствуя на губах солоноватый привкус слез. Вспышка эмоций ударила так сильно, ярко, что он, тоже почти на слезах, чуть ли не зашелся в крике:
— Анютка! Анютка! Не плачь, не рви мое сердце! Я возьму за горло самого себя, я пойду с ними до конца. Пусть самострел! Но я сделаю все, чтобы обеспечить благополучие семьи. Все! Сейчас я окончательно, бесповоротно решил! — На миг умолк. Мелькнула мысль: «Раскаяние и покаяние в одном флаконе!» И громко, горячо воскликнул, вложив в возглас всю гамму переживаний и пониманий, терзавших его, всю умодробительную боль, адресуя этот крик души самому себе: — В огне брода нет! Немедля, на следующей же неделе распишемся. Просто, без ширлихов-манирлихов, Орла с Региной позовем в свидетели — как они нас. А отметим где-нибудь в ресторане. В «Москве»! Рожай, Анютка, рожай. — Сбросил эмоциональный надрыв, с улыбкой добавил: — Предпочтительно сына... Слово короля! Рожай.
Анюта остановилась как вкопанная и посмотрела ему в глаза. Посмотрела так, как не смотрела никогда. Это был странный взгляд, от него Вальдемар внутренне даже поёжился. Молча взяла его руку в свою. Немного помедлив, твердо сказала:
— Вальдемар, я не позволю тебе поступаться принципами.
Он знал, что так называлась громкая скандальная статья Нины Андреевой, вокруг которой кипели страсти и которую демократы, в их числе он сам, считали антиперестроечным манифестом. Разумеется, Анюта вкладывала в эти слова смысл, далекий от политических соображений, и ему показалось, что ее непререкаемый тон, это официальное «Вальдемар» на самом деле были обращены не к нему, а к ней самой. Она тоже не вправе поступаться своими принципами. Но какими?
Они смотрели в глаза друг другу, словно играя в моргалки — кто первым моргнет. Шестым, десятым чувством Вальдемар ощущал, что в этот момент решаются их судьбы, однако рассудком не понимал этого. Его поражало лишь то, что слишком строга, слишком непривычна была она в те мгновения. Кремень-камень.
Анюта моргнула первой. Она как бы обмякла, с ее лица сошло напряженное выражение, почти гримаса, выдававшая вулкан душевных эмоций. Она даже слегка, сквозь слезы, вымученно улыбнулась, взяла Вальдемара под руку, прижалась к нему, трогательно, с придыханием сказала:
— Валька, родной, я тебя очень, очень хорошо понимаю. Но такой жертвы принять не могу. После такой жертвы ты уже не будешь самим собой, а мне ты нужен такой, какой есть.
9
Москва задавала тон.
Арбат стал бурлящей с утра до ночи коммерческо-творческой вольницей. По рыночным ценам или за подаяние здесь рисовали, пели, плясали, играли джаз и состязались в скорости рифмования. Арбат захлестнула волна хлестко-желчного политического стиха, сбитого наскоро, поэтически беспомощного, частушечно грубоватого, однако кинжального и даже сокрушительного в оценке мчащихся галопом событий и главенствующих в стране персон.
Пряное арбатское волеизъявление удачно вписывалось в общую предвыборную лихорадку — вокруг диковинных для новых поколений соревновательных выборов народных депутатов вьюгой закружилась митинговая стихия, сбивая с толку здравые умы, сокрушая бешеным словопадом дряблые мозги разинь.
Улица взъярилась. Пестрая, броская популистская демократия своей бесшабашностью, невиданной обличительной смелостью бросала в дрожь. Толпы, ошалевшие от вседозволенности, с восторгом воздвигали пьедесталы для неведомых еще вчера кумиров, которые без мандата доверия, на личной харизме, спекулируя сомнительными фактами из своих биографий, взялись говорить от имени народа. Словно розгами, подстегнутая газетными аншлагами, Улица вздыбилась протестами, беспрепятственно разбушевалась и стала влиятельной силой, не только оказывая влияние на ход перестройки, но и подсказывая вектор ее движения, дирижируя расстановкой политических сил в Кремле, требуя дворцовой перетряски.
В этих случайных, легковозбудимых, а подчас экзальтированных людских множествах причудливо перемешались искренние и честные порывы, растерянность далеких от политики обывателей и озлобление, нетерпение тех, кто жаждал скорых перемен, политический карьеризм и тайные умыслы. Такими толпами было легко манипулировать. Огромный, нездоровый процент неуживчивых неудачников, неугомонных всевозрастных искателей приключений и мятущихся юнцов, а особенно неприкаянных душ из подполья больших городов превращал уличную толкучку в сборище зевак, безуспешно пытавшихся выудить правду из этой псевдополитической жижи. Они с поразительной доверчивостью внимали крикливым, бездумно-безумным призывам разномастных гапонов и азефов, вольготно проповедовавших Улице. Легковерная, горлопанистая, она была охоча до сенсаций, не умея отличить их от провокаций и принимая безответственность новоявленных кумиров за гражданскую смелость.
