Улица превратилась в курок политического ружья, который вот-вот взведут, сняв с предохранителя, и кто держит на нем палец, в кого нацелено это ружье, можно было только догадываться.
Еще сильнее баламутили умы лужниковские митинги, возвеличенные прессой. На них собиралась публика посолиднее: жрецы свободных профессий, эмэнэсы из бесчисленных московских НИИ. Но и здесь бросалось в глаза непривычное обилие колоритных бомжей в истоптанных башмаках и причудливых одеяниях, «вольных граждан», бродяче не обременявших себя бытовыми заботами. Со всей страны на перекладных потянулись в столицу нестандартные личности сложных психотипов, влекомые пряной атмосферой стихийных сборищ. Забавно смотрелись рядом с этой неопрятной братией беспечные парочки в обнимку — любопытствующие с запахом сытости, создающие эффект стадности, даже не пытавшиеся вникнуть в речи трибунных ораторов. Здесь же кишмя кишели мелкие дельцы, делавшие свой грошовый бизнес на демократии, продавая листки самиздатовской хроники — по рублю за трояк. Под черным знаменем кучковались анархо-синдикалисты и прочие любители безначалия, кололи глаза множеством мелких плакатиков демосоциалисты. Невнятного вида личности вели вялый сбор подписей под какими-то обращениями, а заодно и пожертвований неизвестно на какие цели.
Митинговый прибой волнами бился об ограду лужниковского Дворца спорта, а навстречу, поверх этого политического китча и ярмарочного шума летели металлические, мегафонные голоса еще вчера неизвестных «филозофов» и «дохторов наук», премудрых и всеблагих ораторов, лишь сегодня утром вынырнувших из безвестности. Щедро делясь воспоминаниями о своем лагерном или тюремном прошлом — злочинный режим, проклятые коммуняки! — эти штукари оголтело, с боевой риторикой взывали к народу от имени народа, стремясь всучить ему политическую «куклу» в обманной перестроечной обертке, будоража простаков, попавшихся на голый крючок. Начальники государства намеренно отпустили гайку, чтобы из канализации брызнула вонючая жижа.
Москва, где буйствовала Улица, заправляя перестроечной шумихой, задавала тон. А где-то во глубине России — именно России, не Союза — за этой разудалой вольницей внимательно наблюдала Фабрика — заводской люд. Этим людям было не до митингов, затрудненные обстоятельства жизни приковали их к рабочим местам, вынуждая тяжкими трудами, нередко в полторы смены, с «черными» субботами, добывать хлеб насущный. Фабрика, выйдя из проходной завода, после смены спешила, торопилась — кто домой, к семье, кто по магазинным очередям, кто по пивным ларькам. Московская Улица буйно самовыражалась, а Фабрика безмолвствовала, с почтением внимая краснобаям Улицы и запоминая имена ее пророков, которых каждодневно могучим хором возвеличивали пресса, телевидение. В угаре тех дней Фабрика растерялась, не могла понять, что эта пышная пена перестройки скрывает от ее глаз страшный омут, куда ее затягивают.
А когда настал день выборов, Фабрика охотно и с превеликими надеждами отдала свой голос лидерам Улицы.
Потом были прямые трансляции с Первого съезда народных депутатов, подробные телеотчеты с заседаний нового Верховного Совета. И эти прилюдные, на глазах народа слушания произвели эффект оглушительный: Фабрика увидела, кто есть кто, мгновенно поняв, как жестоко ее обманули.
И шахтеры вышли из забоев — на первые рабочие митинги. Застучали каски на Горбатом мосту около Белого дома.
Но окончательное избавление от морока перестройки случилось тогда, когда Фабрика увидела, сколь отчаянно кумиры Улицы дрались за интересы кооператоров и как без дебатов, словно гладкое льняное семя, проскользнул сквозь депутатское сито закон «О налогообложении фонда оплаты труда госпредприятий», с обидой названный в народе «замораживание зарплат». Наделенные властью наплевали на обделенных властью.
Тут Фабрика и хватилась: среди народных депутатов почти не было рабочего люда. От Москвы только один — оди-ин! — рабочий. Жестокий урок был усвоен, и Объединенный фронт трудящихся выбросил лозунг о выборах в местные советы по производственным округам — две трети депутатов от заводов и колхозов-совхозов. Прозевав звонок будильника, Фабрика принялась бить в колокола.
Вальдемару казалось, что он в полной мере осознал опасность этого лозунга для дела демократии, когда тайно пробрался на съезд ОФТ в музейной квартире Кирова. Однако теперь выяснилось, что он все-таки недооценил угрозу.
В один из дней Рыжак, лишь изредка мелькавший в институтских пенатах, но с которым они были на созвоне, заговорщицки сказал:
— Я договорился, тебе выпишут пропуск в Кремль, на Съезд народных депутатов. Завтра в два часа жду у Кутафьей башни, через Троицкий мост пойдем на вечернее заседание. — Весело подмигнул. — Пристроимся в последнем ряду балкона, для гостей — самые престижные места. Сверху видно все.
