Меня допрашивали, как и всех друзей и подруг Лады. Многие знали, что мы дружили еще с младших классов, но почему-то никому и в голову не пришло, что между нами были более близкие отношения. Она — и я?! Следователь особо интересовался ее мужчинами. Что ж, у нее было много… друзей. Жених? Нет, о женихе мне ничего не известно. Была ли она скрытной? Да, пожалуй. Ей и в голову не приходило поделиться своими проблемами. Приятель, которого она от всех скрывала? Мне тоже так показалось. Может быть, она хотела порвать с ним ради другого, и он… убил ее? Когда виделись в последний раз? Утром, в тот самый день, когда ее убили. Она собирала вещи перед отъездом… Нет, не знаю куда, она не сказала. Где надо подписать? До свидания…
Окровавленный скальпель остался у меня, спрятанный среди институтских конспектов. Конечно, лучше было бы его выбросить, но он напоминал мне, что Лада действительно умерла. Никогда уже Она не будет издеваться надо мной, удерживая одной рукой и отталкивая другой.
Но мне было тяжело без Нее. Не раз и не два случалось просыпаться в слезах, пытаясь удержать обрывки сна, в котором Она — живая, веселая. — нежно теребила мои волосы, забиралась кончиком языка в уши, щекотала ресницами губы… Казалось, что вот-вот я услышу цокот Ее тонких каблуков и насмешливый голос скажет: «А я, между прочим, жива…» Хотелось ли мне этого? Скорее нет, чем да. С Ее смертью ко мне пришло ощущение странного сонного покоя, похожего на пушистый теплый плед, нежно ласкающий тело. Однако в нем было полно булавок, которые при каждом неосторожном движении больно впивались в кожу. Вот потому-то у меня и не поднималась рука выбросить скальпель — напоминание обо всем, через что пришлось пройти и что пришлось сделать, дабы освободиться.
Павел Валерьевич поставил тяжелые сумки на пол, встряхнул затекшие кисти и вытащил из внутреннего кармана куртки ключи. Те окна, которые выходили на улицу, были темными. Наверняка дома никого нет. Его давно уже никто не встречал из командировок. Вика скорее всего на даче, она ездит туда круглый год. Алиса работает или где-то гуляет, что ей дома делать в субботу вечером. Была бы хоть собака, но Вика не выносит животных в доме.
Павел Валерьевич посмотрел на часы: половина десятого. Если не копаться слишком долго, быстренько переодеться и собраться, то можно добраться в Репино часам к одиннадцати, а то и раньше. Он ненавидел пустую квартиру. Безликий номер в гостинице или санатории — еще куда ни шло, но только не дома. Никогда он не сможет забыть, как после смерти Любы ночи напролет метался по пустым комнатам, сходил с ума, слыша — как наяву — ее смех, ее высокий голос, напевающий «Песню Сольвейг»: «Ко мне ты вернешься и будешь со мной…», — а днем разрывался между работой и больничной палатой, где лежала, уставившись неподвижным взглядом в потолок, Вика.
Дверь неожиданно подалась под рукой и медленно приоткрылась. Павел Валерьевич отшатнулся, мгновенно похолодев. «Господи, пусть будет пустая квартира, голые стены — выберемся как-нибудь, лишь бы Аля с Викой были живы. Второго раза я не переживу, господи!»
