Лада прекрасно понимала: она может делать со мной все, что только пожелает, может прогонять и снова звать, как собаку. Ей доставляло удовольствие знать, что я спрячу, растопчу всю свою гордость, все свое достоинство, лишь бы еще раз почувствовать рядом ее горячее тело, услышать голос, поймать взгляд. Ей нужно было зависимое, безвольное существо рядом. Существо, на котором можно срывать злость, которым можно играть, как куклой, проверяя, как далеко оно способно зайти в своей слепой страсти.
А мне было страшно. Любовь к Ладе стала клеткой, западней без выхода. Боязнь потерять Ее, потерять окончательно, навсегда, мучительное желание быть с Ней — все это заглушало голос разума, который твердил: «Найди в себе силы, оставь Ее, беги, снова стань собою».
Однажды Она позвонила и попросила прийти. Нет, не попросила — как всегда, приказала. «Барбос! К ноге! Сидеть! Лежать! А теперь — пшел вон!»
Музыка была слышна еще на лестнице. «Kiss» — «I Was Made For Lovin… You, Baby!» Лада обожала эту песню, слушала ее по десять раз подряд. Меня же от нее тошнило. А с того самого дня мелодия эта стала для меня знаком смерти.
Лада открыла дверь и, ни слова не говоря, ушла в комнату. На полу рядом со шкафом стояла красная дорожная сумка, кровать была завалена одеждой.
— Ты уезжаешь? — спросить что-нибудь поумнее мне не пришло в голову.
— Да.
— Надолго?
— Еще не знаю.
— Можно узнать, куда?
— Тебя это не касается! — отрезала Лада.
Она вытащила из кучи тряпок джинсы и голубой свитер, стянула через голову длинную белую футболку и осталась в одних узких трусиках с кружевами. У меня, как всегда, пересохло в горле, гулко забилось сердце… Но Лада оттолкнула меня.
— Хватит! — отрезала Она и села на кровать, отодвинув вещи в сторону. — Послушай, что я тебе скажу. Все это слишком затянулось, ты не находишь? Конечно, не находишь. Но что поделать! Мне нужен мужчина, за которого я захотела бы выйти замуж и родить от него детей. Сколько можно с тобой…
Лада откинула назад голову и расхохоталась, громко и вульгарно, как дешевая шлюха. Смех перекатывался в этом белоснежном горле, словно камешки. Натянувшаяся кожа была такой нежной, такой шелковистой — мне ли этого не знать! Как удалось вытерпеть унижение, как удалось удержаться и не сжать руками ее шею, чтобы все до последней искорки жизни покинули тело? В этом Ее «с тобой…» было столько насмешки, столько брезгливого презрения… Но и это, оказалось, было еще не все.
