— Это непреложная истина, что вещь должна возвращаться к своему законному хозяину. Однако эта церковь перешла ко мне из рук Сяо Ханя, поэтому для меня законный хозяин — он. Меня твои заботы не касаются, так что если хочешь возвратить церковь, нужно разговаривать не со мной, а с Сяо Ханем.
Но снятый с должности Сяо Хань уже вернулся в Таншань, поэтому обращаться к нему никакого резона не было. Лао Чжань рассердился и попытался объяснить, что управа не может то и дело насильно захватывать имущество религиозной общины. Лао Ши с милой улыбкой на устах остановил его и, вдруг резко сменив тон, сказал:
— Господин Лао Чжань, слушая вас, я все больше убеждаюсь, что Сяо Хань поступил правильно. И потом, что это значит «насильно захватывать»? Это — территория Китая, до вашего приезда сюда никакой церкви здесь не было. Так что если говорить о насильственном захвате, то это не мы, а вы, господин Чжань, захватили нашу землю. Мало того, вы еще всем пудрите мозги. Должен вам сказать, что я не против ваших проповедей, но не нужно все ставить с ног на голову и тем более шантажировать органы власти. Если каждый из нас будет заниматься своим делом, мы будем жить в мире и согласии. Если же вы начнете от имени своей общины заниматься шантажом, то я не допущу распространения ереси. «Учитель не говорил о чудесах, силе, беспорядках и духах»[48]. Поэтому, что бы вы там не проповедовали и насколько мощное влияние это не оказывало, творить произвол вам никто не позволит. В Яньцзине я пресеку это сразу. В моих действиях не будет ничего личного, я обязан так поступить сугубо ради сохранности спокойствия в нашем краю. — Тут он снова расплылся в улыбке и уже примирительно спросил: — Господин Чжань, вы ведь умный человек. Проповедуете и проповедуйте себе дальше, зачем лезть в дела управления?
Лао Чжань совсем растерялся: ведь он только и хотел, что вернуть себе свое же помещение, о каком вмешательстве в управление шла речь? Раз уж на то пошло, размещение в церкви театра тоже не имело к «управлению» никакого отношения. В общем, Лао Чжань понял, что с этим Лао Ши договориться еще сложнее, чем с уехавшим Сяо Ханем. Получалось, что Лао Чжань мог проповедовать в Яньцзине только при условии, что он не будет требовать вернуть свою церковь, в противном случае ему лучше бы убраться вон. Лао Чжань видел, как Лао Ши расправился с незаконными торговцами, поэтому решил более не поднимать вопрос о церкви, а вместо этого и дальше жить в разрушенном храме. Проповедуя католицизм, Лао Чжань жил в буддийском храме, что, разумеется, его угнетало. Но еще больше его угнетало притеснение со стороны Кайфэнской христианской миссии. С тех пор как умер его дядя, ее главой стал Лао Лэй, у которого с Лао Чжанем имелись разногласия по части религиозных взглядов. Учитывая, что за сорок лет в Яньцзине появилось лишь восемь католиков, Лао Лэй уже давно хотел ликвидировать это отделение, объединив его с другим. Он не прогонял Лао Чжаня, которому уже перевалило за семьдесят, только из чувства сострадания. С каждым годом на нужды Яньцзиньской общины выделялось все меньше денег, и это следовало понимать не иначе как курс на естественную ликвидацию. Так что выделяемых средств хватало лишь на пропитание одному Лао Чжаню, Ян Моси, который принял веру и расстался со своим мирским именем, он мог предложить только кров, а вот средства на жизнь тот должен был зарабатывать сам. В ту пору, когда Ян Байшунь забивал свиней с наставником Лао Цзэном, тот предоставлял ему еду, но обделял жильем. Теперь ситуация изменилась с точностью до наоборот. Раньше, когда Ян Байшунь встречал священника Лао Чжаня, он и внимания на него не обращал. Кто бы мог подумать, что пройдет год, и он станет его учеником? Год пролетел незаметно, но Ян Моси казалось, что прошла целая вечность. В общем, делать нечего, пришлось ему пойти на работу в бамбуковую артель.
