— Отец перед войной уехал в Белоруссию. Мама погибла… — глотая компот, мальчик низко склонился к кружке. — Думаю податься в Белоруссию, отца разыщу.
— Скоро придет наш командир. Я поговорю с ним. Он добрый, поможет тебе, а пока будешь на кухне работать, воду носить.
— А кто у вас командир? — с радостью спросил Витя.
— Майор Черненко.
— Тетя, а вы не шутите? Я все буду делать. Только не гоните меня. Найду отца… Он тоже летчик… К нему подамся… А вы ругать меня не будете?
— Это за что? — в свою очередь спросила официантка и подсела к мальчику.
— Я хлеб украл… — произнес Витя, не глядя на женщину.
— Ну что ты, разве это воровство. Ешь, я еще дам.
— Когда не было наших, я больше с протянутой рукой стоял, милостыню просил. Кто давал, а кто ругал.
— И язык у них поворачивался!
— В одном селе под Львовом один дяденька даже собаку на меня натравил…
Официантка украдкой смахнула кончиком платка слезу, бесшумно отодвинула большой таз с посудой, встала.
Витя, волнуясь и запинаясь, продолжал:
— Я не успел отбежать от забора, упал и закрыл лицо руками. Собака перескочила забор, обнюхала, обмочила меня и ушла…
— Ты успокойся, Витя, теперь все хорошо будет.
Полковник Зорин пытался углубиться в дела и не мог. Почему-то не шла из головы жалкая фигурка мальчика, стоявшего у дверей столовой. Зорин встал, походил по террасе, спустился во двор и медленно направился к столовой. В это время из открытых дверей вышел мальчик.
Несколько секунд, показавшихся Зорину очень долгими, они смотрели друг на друга. И вдруг Зорин негромко вскрикнул:
— Витя!
Мальчик продолжал смотреть на него с недоумением, а потом в глазах его что-то дрогнуло, он бросился к Зорину.
— Папа, мой папа! Зорин крепко обнял сына.
— Витя… Мальчик мой… Мальчик мой, сынок… А где же мама? Где Надя? — наконец спросил он. Всхлипывая, судорожно прижимаясь к отцу, мальчик не мог сказать ни слова. Значительно позже Зорин узнал, что семья его из Львова выехала в деревню, которую вскоре заняли немцы. Надя здесь заболела и умерла. Мать пошла во Львов за хлебом, сказала, что скоро придет, и не вернулась. Витя пошел искать мать, потом бродяжничал, а когда узнал, что наши наступают, решил пробраться к фронту.
Тяжелое горе придавило Зорина. Он крепился, на людях держался бодро, но когда оставался один, не знал, куда деваться. Правда, с ним теперь был сын, это облегчало горе. И все же оно было велико, порой оно было просто невыносимо. В эти горькие дни совершенно поседела голова Зорина.
Теплая ночь. На аэродроме тихо. Далеко, над Шепетовкой, мелькают вспышки. Это, очевидно, разрывы зенитных снарядов: немецкие самолеты пытаются нащупать железнодорожный узел.
Колосков и Пылаев решили навестить Дружинина. Григорий обрадовался друзьям.
— Садитесь, гостями будете.
— Беллетристику читаешь? — спросил Пылаев, увидев книгу в руках Дружинина.
— Нет. Просматривал бюллетени по обмену боевым опытом. Думаю записать несколько примеров.
— И зачем тебе это сейчас?
— Как зачем? — удивился Григорий. — Завтра я должен вести группу. Со мной летят истребители, штурмовики. А полеты в горах имеют свои особенности. Опыт в этой области изучить не мешает.
— Лучше отдохни, — Василий снял пилотку и бросил ее небрежно на стол. — Я вот два года воюю и сделал вывод: чтобы выиграть бой в воздухе, нужны смелость, умение рисковать. В этом залог победы. Сейчас воевать нужно. А за книгу засядем после войны. Тогда всем придется учиться.
— Если мне не изменяет память, ты, Вася, был раньше другого мнения, — сказал Дружинин.
— Что ж, все меняется. И мы тоже. Разве таким я начинал войну? — он провел рукой по своему изуродованному ожогами лицу.
— И все же ты не прав, Вася. Учиться везде надо, — вмешался Колосков. — Меняются времена, меняется и тактика воздушных боев. Сейчас она уже не та, что в 1941, когда летали без истребителей прикрытия.
— Это еще посмотрим. Ну, я пошел, лучше посплю лишний час.
— Путаный какой-то Василий стал, — вздохнул Дружинин. — С одной стороны в бой рвется. Лично к маршалу авиации обращался, просил разрешения летать вместо Назарова. С другой — какое-то наплевательское отношение ко всему, какая-то вялость. Да еще выпивки эти…
— Летать ему на самолете Назарова разрешили. Предложено только проверить технику пилотирования. По-моему, Василий не подкачает. Ведь он до войны аэроклуб окончил. Да и налет у него большой. Вот если бы не выпивки его… Раз споткнулся человек, и никак выровняться не может. Характера не хватает, видно.
— Я дал ему рекомендацию в партию, — сказал Яков, — он два месяца проносил ее в кармане и вернул обратно. Говорит: рано еще. Я верю, что возьмет он себя в руки, а мы помочь ему должны. В общем-то он парень хороший.
— Конечно, поможем.
Василий, прийдя к себе в комнату, стал рассматривать в небольшое зеркальце свое лицо. Он до сих пор никак не мог смириться с этими шрамами, ожогами, что изуродовали, обезобразили его.
— Проклятье…
Пылаев со всего размаха ударил зеркалом об пол. Скрипнула дверь и вошел моторист Шеганцуков. Василий быстро нагнулся и, пряча глаза, стал собирать осколки.
