— Пошли в комнату. Командир бредит, тяжело ему.
Завтра один из нас уйдет к своим, а другой останется с командиром.
Назавтра Кочубей недалеко от хутора встретил передовые танковые части, вместе с ними вернулся за командиром эскадрильи и сержантом. У Дружинина уже началось заражение крови. Врачи решили отнять раненому левую ногу. Ампутация прошла благополучно. Дружинина отправили в госпиталь.
День выдался тяжелый. Вылет следовал за вылетом. Почти все время летчики полка были в воздухе. Уже вечером Василий Пылаев вернулся из последнего полета. Весь этот день он летал со штурманом Снеговым.
Летчик и штурман были земляками. Лейтенант Снегов родом из Керчи, родители его, потомственные рыбаки, всю жизнь провели на море. Отец мечтал передать свою профессию сыну, но, когда началась война, Снегов добровольцем ушел на фронт, был зачислен курсантом в штурманское училище, после окончания получил назначение в полк Зорина. Полковник сразу заметил и оценил хладнокровие, храбрость Снегова, умение его четко и быстро исполнять свои обязанности. Утвердил его в должности штурмана звена. Шатаясь от усталости, тяжело ступая, в мокрых унтах, Пылаев говорил сейчас Снегову:
— Ты напрасно так думаешь, Яков не мог просто выбросить этот цирковой номер. Причина, наверно, была, вот он и пошел на риск. Сам посуди, на бомбардировщике отштурмовать живую силу, да еще суметь сделать петлю. Вот бы в это время посмотреть фрицам в лицо, наверно от страха перекосились рты.
— Не защищай его. Не имел он права как командир бросать нас, подчиненных, на поле боя. Да. За такие штучки по головке не гладят, — возражал Пылаеву штурман.
— Говорят, победителей не судят, а он оказался победителем, задачу выполнил, ни одного экипажа не потерял и врага удивил.
Василий всегда был на стороне смелых летчиков. Часто летая с Колосковым, Пылаев наблюдал за ведущим и думал: «Ты, как и многие, тоже, вероятно, боишься смерти, но не подаешь виду, подбадриваешь других, вливаешь в них смелость и уверенность». И сейчас он был всецело на стороне Якова.
Увидев Колоскова у самолета У-2, Василий сказал:
— Надо спросить у него, пусть расскажет, как он умудрился сделать петлю.
Но спросить ему так и не удалось. Яков поспешно полез в кабину и громко крикнул механику:
— От винта!
Колосков летел в дивизию по вызову. Он знал, зачем его вызвали. Утром он летал в район Кракова бомбить отходившие немецкие части. Этот полет свой он помнит до мельчайших подробностей. Когда отлетели от цели, Яков передал командование заместителю, а сам, спустившись до бреющего полета, начал обстреливать из пушек и пулеметов немецкие войска.
От самолета к земле потянулись огненные нити трассирующих пуль. Якову казалось, что он видит искаженные страхом лица, безумно расширенные глаза.
«За все, за Гришу, за всех, — шептал летчик, яростно нажимая на гашетку. — Еще не то будет, еще не то…»
Возле леса Яков резко пошел вверх и, распаленный боем, неожиданно сделал петлю… Самолет получил более шестидесяти пробоин. Только на земле он узнал, что в группе ранен воздушный стрелок, а с передовой кто-то позвонил в дивизию. Командир полка, встретив его, покачал головой и сказал сердито:
— Что же ты делаешь? Кто дал право нарушать мой приказ? Ну кому нужно это лихачество? Вызывает командир дивизии, вылетай немедленно. Повторится такое — отстраню от полетов, отдам под суд.
Яков не чувствовал себя виноватым. Подумаешь, лихачество! Что ж, всегда по ниточке летать? Враги должны были заплатить за Гришу своей кровью. Он должен был своими глазами видеть, как враги падают под огнем его пулеметов.
…Возле дверей кабинета командира дивизии генерал-майора Гордеева Яков остановился, поправил гимнастерку, постучал.
— Войдите.
— Товарищ генерал, по вашему приказанию гвардии капитан Колосков прибыл.
— Ждал вас… — генерал постучал карандашом по столу. — Что же, рассказывайте.
— Вы все знаете. Оправдываться не буду. Считаю — не виноват ни в чем.
Генерал удивленно смотрел на капитана и чуть улыбался. Якова злило спокойствие командира дивизии. Он думал, что тот станет отчитывать его. А такой вот прием как-то обезоружил Якова. Генерал открыл окно в сад и спокойно проговорил:
— Осень, осыпаются листья. Наверно, это последняя наша военная осень… А как вы думаете, капитан, если все будут вести себя так, как вы, победим мы врага?
Колосков почувствовал облегчение. На этот вопрос он сумеет ответить.
— Я приказ выполнил, — сказал он, — эскадрилья отбомбилась. Мой экипаж уничтожил много живой силы врага. Полетом доволен.
— Может, я и в самом деле напрасно вас вызвал, — сказал Гордеев с иронией.
— Нет, почему же. Кое в чем я, конечно, виноват. Я самовольно штурмовал противника. Но… я был уверен, что экипажу ничего не угрожает, и потому спустился до бреющего полета.
— Так, значит, есть ваша вина. Но… только ли в этом? — спросил генерал.
Он смотрел на летчика не «строго», наоборот, чуть печально, очень внимательно.
— По-своему, вы, может быть, и правы.
Гордеев отошел от окна. Высокий, чуть сгорбленный, он приблизился к Якову.
