Но, видно, вылететь из Литературного института было еще труднее, чем поступить.
Весной позвонил Петя и позвал нас в Бердяевку на день рождения. Был хороший апрельский день – холодный и очень чистый, с каким-то особенно высоким, прозрачным небом, словно умывшимся долгими зимними вьюгами, снегопадами и нашими с Катей слезами.
Ранняя весна за городом не самое красивое время года, земля была не убрана, оголена. Мы ехали от станции к Петиной даче на частнике, который после долгих пререканий сбавил цену, но смотрел на нас презрительно: в такое место едут и жмутся?
– Или, – сообразил он вдруг, – работу ищете? Хохлы, что ль, ну?
Катя отвернулась, а я заорал на него матом, страшно пожалев в тот момент, что согласился к Павлику ехать. Я чувствовал себя заранее униженным и думал об охранниках, которые станут нас обыскивать. Ладно меня, но Катю тоже? Однако ворота никто не охранял. Я удивился, толкнул незапертую калитку, мы шагнули на ухоженную территорию бывшего пионерлагеря и первое, что увидели прямо перед собой – был «Тайвань». Да-да, батюшка, самый настоящий «Тайвань», может быть, чуть меньше, но такой же стеклянный, одноэтажный, неказистый, сохранивший пропорции славной университетской пивнухи. И все внутри было, как во взаправдашнем «Тайване»: тот же толпящийся народ, те же круглые столики, стеклянные кружки, те же тарелки с сосисками и консервированным горошком, подгоревшая яичница за тридцать восемь копеек, заветренная селедка с луком за четырнадцать, табличка «Требуйте долива пива после отстоя пены» (я, правда, засомневался, была ли такая в настоящем «Тайване») и за стойкой тетка с крашеными взбитыми волосами в грязной накидке – я не сразу узнал в ней милую жену банкира, который вместе с Петей защищал по всему свету дикобразов.
Кружек не хватало, за ними стояли в очереди гости и терпеливо ждали, когда посуда освободится. Иных из этих персонажей я помнил по прежним встречам, прочих видел только по телевизору, но все они стояли за грязными столиками в телогрейках, душегрейках, болоньевых куртках, кацавейках – счастливые, ликующие. Победители. Герои капиталистического труда. И на нас с Катей, коль скоро мы попали в это волшебное пространство, смотрели так же простодушно, весело и дружески, как если бы мы были знакомы много лет и нас ничто не разделяло.
– Рубль десять, – сказала банкирша раздраженно, но глаза у нее улыбались.
Я улыбнулся в ответ – как же Петя классно придумал: в кои-то веки можно было почувствовать себя миллионером – и протянул ей уже не помню точно какие деньги весной девяносто четвертого года были в ходу и сколько они тогда стоили, – но она весело отшвырнула мою купюру.
– Это что такое, Маня? Опять фальшивые? Мне милицию позвать? Юр-ра-а!
Кто-то дернул меня за рукав и поманил пальцем.
– Вам туда.
В дальнем углу возле сортира невзрачный человечек в коричневом двубортном пальто и кепке-аэродром менял деньги. К нему тоже выстроилась очередь. Банкир оглядывал каждого, кто подходил, на секунду задумывался, а потом объявлял курс. С кого-то брал по сто тысяч за советский рубль, с кого-то по двести, а с кого-то требовал миллион. Гости пробовали было возмущаться, но меняла был непреклонен. Когда же подошли мы с Катей, он посмотрел очень ласково и, как мне показалось, даже смущенно.
– С вас, дети мои, по сто деревянных за один всесоюзный. Потянете?
Через минуту я держал в руках желтые советские рубли, и сколько же нежности ощутили мои пальцы к этим бумажкам с нашим прекрасным гербом и надписями на пятнадцати языках. Мы снова встали в очередь, взяли по кружке пива и сосиски в целлофановой обертке, ребята за столом потеснились, приняли нас к себе, и мы хлебнули немыслимого, с привкусом стирального порошка напитка, который с каждым новым глотком становился все приятнее, а после второй порции и вовсе показался нектаром.
Во двор въехала, сильно газуя, зеленая «пятера» с ржавыми дверями и просевшими лысыми шинами, и из нее с трудом вылез хмельной именинник. Гости заорали, заулюлюкали, засвистели, а Петя был точно такой же, как десять лет назад: в американских армейских ботинках, свитере и ватнике, в каких мы собирали в Анастасьине картошку. Молодой, веселый, общительный. И говорил он что-то совершенно замечательное: про свою давнюю мечту объединиться всем козырным пацанам и уехать на далекий океанский остров, чтобы жить там свободно, счастливо и справедливо. Вокруг него толпился разнообразный народ, перебивая друг друга, произносил душевные тосты, плакал, обнимался, хохотал. У именинника просили раздобыть запасные колеса для «москвича», батники, водолазки, толстовки и женские сапоги, составляли списки, спорили, галдели, пихали ему деньги, бузили, курили кто «Яву» явскую, кто дукатскую, а самые богатые «Космос».
