Поразительное это было сборище! Там был человек-гора с грузинской фамилией, еще более крупный, чем Петя (потом он уедет в Тбилиси, станет проводить невероятно красивые реформы и одолеет непобедимую грузинскую коррупцию), был главный редактор комсомольской газеты и вместе с ним не очень приметный молодой человек, которого позднее станут называть «Миша Два Процента». Был известный портретист, двое надменных писателей, ничем, кроме своего надменства не прославившиеся, заехал черноволосый политик в длинном кашемировом пальто молочного цвета и тоже поменял деньги и выпил пива. В те годы мы часто видели его по телевизору – это он придумал программу, которая должна была за пятьсот дней преобразовать страну безо всяких потрясений, однако ему не дали этого сделать, и он стоял высокий, стройный, обиженный, с прекрасной черной шевелюрой и вдохновенным лицом – ни дать ни взять Владимир Ленский. Был его счастливый соперник – круглолицый плешивый внук детского классика по прозвищу Железный Винни-Пух, тот самый, кто призывал народ в октябре девяносто третьего выйти на улицу, и это его проклинала Россия и я вместе с ней. Однако в разговоре он оказался невероятно обаятельным. Даже крупные причмокивающие губы и не совсем четкая артикуляция придавали его облику что-то детское, невинное. Он быстро опьянел, сделался еще милей и беззащитней, а потом уснул за столом, и тогда рыжеватый, очень умный, спокойный господинчик, который изобрел ваучеры и говорил позднее, что надо было просто правильно их использовать, аккуратно оттащил Винни-Пуха в сторонку и положил на старенький топчан.
Да, отец Иржи, это были те самые люди, которых я ненавидел и считал главными виновниками своего личного несчастья и несчастья моей ограбленной страны. И теперь мне выпал шанс взгромоздиться на тайваньский стол и сказать этим упырям все, что я про них думаю. От себя и от имени тех, кого ни под каким видом на закрытую вечеринку в Бердяевке никогда не пустили бы. Я был единственный лох среди наперсточников, которым в подметки не годился пучеглазый аматёр с Тушинского рынка. И я был уже готов это сделать, как вдруг в углу раздался шум, крики – то маленький Юра в милицейской форме мышиного цвета вышел из женского туалета.
Он вел перед собой двух рыдающих женщин, одна что-то продавала, а другая покупала, и они устроили в укромном месте примерочную. Как обе дамочки ни стенали, размазывая по лицу дешевую краску, как ни жаловались и ни взывали к сочувствию, Юра конфисковал товар, а вслед затем на глазах у всех арестовал менялу за незаконные валютные операции и надел на него наручники. Народ опешил, а я едва успел спрятать бычок. Петя же зазевался, и Юрик при всех оштрафовал его на три полновесных советских рубля по десять миллионов за штуку. Павлик скорчил в ответ такую рожу, что Катя не выдержала и засмеялась. Впервые за три месяца – и, может быть, поэтому смех у нее получился неестественно звонким. Все обернулись, посмотрели на нее, а она смутилась, спряталась за меня.
– Простите.
Юра что-то угрожающе пробурчал и потребовал у нее паспорт.
– Советский тебе? – спросил я сердито. – Тогда ты покажи свое удостоверение. Серпасто-молоткастое. И деньги чеченские, которые ты со следачкой, гадина, поделил, отдай.
Юрка побагровел, Петя не понял или сделал вид, что не понял, о чем речь, Катя прижалась ко мне, но тут налетели дамы, завопили, что народ все прибывает, а им не хватает рабочих рук, надо идти на кухню готовить, мыть посуду и потащили мою девушку за собой.
Мне отчего-то кажется, что окружной судья сыграл в судетской истории не последнюю роль. Он был авторитетным человеком, его уважали, с ним считались. Спокойный, справедливый, умный – мог ли он смириться с тем, что творилось на его глазах? Если до Первой мировой войны в одном только Фривальдове, как переименовали чехи на свой лад Фрайвальдау, жило 6000 человек, из которых лишь 17 говорило по-чешски, 13 по-польски, а остальные 5970 по-немецки, то каково и зачем им было враз переучиваться? А между тем в городе стали появляться военные, полицейские, железнодорожные и почтовые служащие, чиновники – все из чехов, ничего не производившие, получавшие деньги на свое содержание с немецких же налогов, и два народа зажили еще ближе, теснее и еще более тяжко и недоверчиво, со взаимной горечью и обидой. Чехам доставались лучшие рабочие места и должности, их поддерживала центральная власть, давала больше денег, и все это видели и знали.
