– Вы не стесняйтесь, пожалуйста, Петр, того, что богаты. Это ничего – кто-то из хороших людей должен быть богатым.
Слова ее прозвучали так странно, отец Иржи, среди этих вурдалаков, которым сделалось ужасно неловко, стыдно, точно одной этой фразой Катя сумела поразить их сильнее, чем если бы я принялся орать и обличать, а Петя посмотрел на нас двоих:
– А хотите, оставайтесь здесь. Совсем оставайтесь.
Я вспомнил водилу, который вез нас от станции:
– Что, Петр Тарасович, работники потребовались? Дворецкий? Лакей? Уборщица? Кухарка? Чего еще изволите? Может, пятки вам перед сном почесать?
– Нет, – он совсем не обиделся на меня. – Пятки чесать не надо. И работать не надо. Вы просто живите, пожалуйста, сколько хотите.
Он улыбнулся и снова посмотрел на Катю так, что я подло подумал: как же хорошо, Петруша, что у тебя была в детстве свинка.
Большая часть гостей вскоре засобиралась, а оставшиеся развели на берегу канала пионерский костер, добавили к пиву андроповку и стали петь каэспэшные песни.
Господи, какая это была прекрасная ночь и как не хотелось, чтобы она кончалась! Как кричали птицы, какая была весна, как плескалась в канале рыба и в воде отражались апрельские звезды и серпик луны, похожий на украинскую букву є. Мы братались и обнимались, случайные и неслучайные, великие и ничтожные люди, которых Петя объединил своей любовью, щедростью и талантом, и водка нас уже не брала.
Последний и самый неожиданный хеппенинг случился в половине шестого утра, когда мы сидели у догорающего костра и пели вместе с охрипшим бардом про то, как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, а из предрассветных тихих сумерек к костру неслышно выступили вооруженные люди в форме во главе с маленьким Юрой.
– Петька, – сказал бард изумленно, – ну ты даешь!
Я поглядел на Юркино лицо: оно было таким же, как в Купавне, когда Светка оттаскала паскудника за ухо, и догадался, что это не розыгрыш и не реконструкция. В следующее мгновение нас всех уложили на землю и через несколько минут «Тайвань» запылал. Он горел ярко, красиво, что-то вспыхивало, лопалось там внутри, и взрывы отражались на наших повернутых лицах. От постройки черное пламя побежало дальше к дому, к бане, потом стали загораться и взрываться машины, кто-то из гостей попытался дернуться, но получил удар. Петя лежал на берегу огромный, неподвижный, словно выбросившийся на берег кит. Нападавшие прихватили его с собой и исчезли. Стало очень тихо, только пронзительно закричала Катя, а где-то вдали в тон ей завыли сигналы пожарных машин, которым уже нечего было тушить.
Судетский судья не делился своими печалями ни с кем из соотечественников, но как-то раз разговорился со своим старым знакомым, чешским профессором астрономии, который много лет подряд приезжал в лечебницу доктора Присница. Фолькер, как и все обитатели Фривальдова и его окрестностей, прекрасно знал, что Винценц Присниц был шарлатаном и грубияном, которого лишь чудом при жизни не засудили, и все эти холодные ванны и ледяные обливания суть издевательство над людьми и пустая трата времени и денег, однако ежели состоятельным горожанам нравится деньги тратить, а курорт приносит местным жителям доходы, пускай.
– Это все не имеет значения, – улыбнулся чех. – Главное, верить в то, что они помогают.
«Похоже, этот действительно верит», – подумал Фолькер. И правда, сколько ни проходило лет, профессор внешне не менялся, оставаясь таким же здоровым, добродушным человеком, каким, наверное, бывает тот, кто чаще смотрит в небо, чем на землю.
– А что касается ваших опасений, дорогой коллега, – рассуждал семидесятипятилетний астроном, по-хозяйски ступая по курортной тропе, проложенной век назад предприимчивым немецким пастухом, и маленький Фолькер едва поспевал за рослым славянином, – то вы слишком драматизируете ситуацию. Положение немецкого населения вовсе не так ужасно, как немцы себе это представляют и как внушает вам гитлеровская пропаганда. Но вы почему-то решили, что самые обиженные в этой стране. Поверьте мне, дорогой друг, никто в Праге и не мыслит о том, чтобы намеренно унизить немцев. А если что-то противозаконное и происходит, то лишь вдали от больших городов. Но вы – судья и должны с этим бороться.
– Меня уволят на следующий же день, – произнес Фолькер с горечью. – Я слишком независим для вашего независимого государства.
– Судья и должен быть таким.
– Скажите об этом чиновникам, которых прислали сюда из Праги, – пробурчал немец. – И посмотрите, как они себя с нами ведут. Меня несколько раз предупреждали об отставке. И давно выгнали бы, хоть я и знаю чешский. Только заменить некем. Никто не хочет ехать в эту глушь.
Звездочет остановился, схватил одной рукой Фолькера за пуговицу, а другую приложил к сердцу. Он был немного смешон в своей старомодной, не свойственной чехам откровенности и сентиментальности:
