Люди садились за стол к раннему ужину после рождественской ночи, наливали водки, вина, хотели хорошо и торжественно завершить этот зимний день, и только мы со старушкой провожали его с некоторой тоской в душе.
Я торопливо шел назад, и внутри у меня вырастало какое-то странное ощущение.
В девяностые годы Якименко, как мне кажется, всерьез воцерковился. Мама его купила большой дом под Сергиевым Посадом (бывшим Загорском), и там на участке в маленьком домике он и жил. Ездил в Лавру иногда, дружил с местным священником, много разговаривал с ним. Впрочем, точно я не знаю.
Еще я вспомнил, как он пришел к нам в «Огонек» за какой-то справкой из бухгалтерии или, может быть, за гонораром. Стоял в коридоре со своей новой девушкой – оба они были в валенках, в зимних овчинных тулупах. Проходящие мимо сотрудники на них недоуменно смотрели. Якименко опять улыбался – эта постоянная улыбка, или, верней, какая-то готовность улыбки всегда меня гипнотизировала. Я подошел, пожал ему руку, что-то ему сказал – но он молчал. Вблизи я почувствовал его напряжение. Как будто он вернулся в свою старую жизнь по необходимости, и ему было от этого нехорошо.
Когда Игорь умер, мы приехали на кладбище, Ася, Фурман, Валя Юмашев, но только уже на девятый день, во время самих похорон меня не было в Москве. Там возле могилы были мама, тот священник, с которым он общался последние годы, мы вчетвером и больше никого.
Священник был на первый взгляд довольно суровый, но, когда мы все встали вокруг могилы, он стал говорить интересные вещи.
– Зря вы плачете, – сказал он. – Вы радоваться должны! Сегодня праздник – душа его отправилась к Богу! Понимаете? Праздник!
Мы все дружно кивнули.
– Душа его радуется, – продолжал священник. – Душа его поет! А вы плачете!
Священник начал махать кадилом и читать молитву, а я тайком посмотрел на Аллу Вадимовну.
Она улыбалась сквозь слезы.
Я не видел ее перед этим, наверное, лет двадцать, если не больше.
Когда я впервые увидел Якименко в пыльных коридорах журфака, он тоже был в таком же овчинном тулупе, черном и очень тяжелом. Морозов, его представляя, мне что-то горячо говорил, а Якиш стоял и просто улыбался.
У него была такая странная проблема в жизни – его все сразу начинали страстно любить.
Мужчины, женщины, начальники, друзья – просто все. Больше всех его любила мама, конечно. Алла Вадимовна.
Ну а потом они все как будто пугались своего чувства. Все, кроме мамы, конечно.
Я помню, как пришел в Богословский переулок, в старинный доходный дом, очень длинный, многоподъездный, где Игорь жил в большой коммуналке, в своей комнате, это было его первое самостоятельное жилье. Там мне запомнилась такая сценка – у соседей был маленький бульдог, Якименко становился напротив него на карачки, и они вдвоем радостно рычали, а потом вдвоем радостно лаяли. Соседи в Якише (так мы его всегда звали) души не чаяли. Кормили, поили, если было нужно, позволяли гулять с бульдогом и так далее. Наверное, давали в долг деньги и сигареты. Это была теплая, большая, уютная коммуналка, он в ней прожил пару лет.
Эту комнату ему разменяла мама, она понимала, что Игорю нужно самостоятельное жилье.
Но Якиш очень медленно взрослел. Как я уже сказал, его всегда все пылко любили, особенно девушки. Все, может быть, кроме одной, у которой просто была такая форма любви – она хотела его мучить, и мучила всласть, пока не заболела сама. Причем и ментально, и физически, по-настоящему. Остальные всегда хотели с ним остаться, и там, в коммуналке на Богословском, и на всех остальных его квартирах. Они погружались в этот его раскосый дикий лошадиный взгляд, в эту его блуждающую полуулыбку, и оставались с ним надолго, а хотели бы, наверное, навсегда.
Наверное, вдруг подумал я, этот килограмм пшена и этот пакет пряников он бы обязательно взял. Он бы все правильно понял. Нельзя, нельзя было отказываться! Это был очевидный, уходящий в какую-то мою пустоту, огромный грех.
«Ну вот что ж ты наделал? – подумал я. – И что ж теперь будет? С чего ты взял, что тебя приняли за кого-то другого? Что за гордыня такая дурацкая? Ну вот жди теперь беды».
Стало немного страшно.
Я еще не дошел до дома, а ноги стали какими-то ватными.
…В тот день мы поехали с кладбища к Алле Вадимовне домой, в поселок рядом с Сергиевым Посадом. Дом был просторный, мы посидели за столом, выпили немного, что-то съели, а потом она предложила зайти в тот маленький домик, практически двухэтажный скворечник, где все последние годы жил Игорь.
Мы зашли вдвоем с Фурманом и с трудом поместились в маленькой этой комнате, где были его книги, на столе старый-старый компьютер и висели какие-то картинки.
И стоял стойкий, ничем не выветриваемый лекарственный запах.
Потом Алла Вадимовна сказала, что тут в деревне окотилась кошка, и не могли бы мы взять и пристроить одного из котят.
Фурман взял котенка, и он прожил у него долгие десять лет.
Звали его Марсик. Думали сначала, что это девочка, а котенок оказался мальчиком, довольно шебутным и непокорным.
