Я помню, как стоял, перебирал книжки на столе, смотрел на маленькие иконки, втиснувшиеся на книжных полках, на какой-то пейзаж маслом – и думал: что же пошло не так? И когда?
…Однажды Игорь приехал из Англии, из творческой, так сказать, командировки, тогда он уже занимался документальным кино про перестройку и гласность вместе с Юрисом Подниексом, и заночевал у Володи Чернова, своего друга и начальника; они засиделись за разговорами, ему постелили на диванчике, на кухне – а утром, когда Володя проснулся и пошел пить кофе, он увидел, что вся кухня, верней, весь потолок были изрисованы краской из баллончиков.
Игорь привез в Москву целую сумку этой краски. Тогда она в Москве еще не продавалось. Мы, кажется, вообще еще не знали, что такое бывает.
Он хотел подарить ее своим знакомым художникам, наверное.
– Ты что сделал? – обалдело спросил Чернов.
– Да ладно тебе! – захохотал Игорь. – Была скучная кухня, одна тоска, а теперь смотри: какая красота!
– Так ведь ремонт придется делать, – грустно сказал Чернов.
– А зачем? – не понял Игорь.
«Всю жизнь со мной происходят эти стыдные нелепые случаи. Всю жизнь, – думал я, шагая к дому. – Иногда мне уже кажется, что все, я стал нормальным, а потом – бац! – и снова. Вот сегодня в церкви… Опять».
Вспоминая какой-нибудь глупый и очень нелепый случай, я порой просыпался ночью, от стыда. И краснел в темноте. Но постепенно я их забывал, эти мучительные вещи. Я их постепенно вытеснял из себя. Но не до конца.
А вот Якименко, я знаю это, наоборот, их любил. Он их просто обожал, даже коллекционировал. Он считал, что это и есть главные моменты жизни – эти стыдные нелепые случаи. Он даже хотел, чтобы они чаще происходили.
Якиш искренне считал, что именно в эти моменты пробивается сквозь мглу какой-то смысл. Он ими наслаждался.
…Как-то раз он приехал ко мне в Чертаново (по-моему, я взял больничный и сидел дома). Я зачем-то показал ему свой маленький магнитофон, новый, и поставил кассету. «Аквариум», а может, «Лед Зепеллин».
– А громче можешь? – вдруг спросил Якиш.
Я пожал плечами, крутанул ручку громкости.
– Нет, все равно тихо, – сказал он. – А можешь так, чтобы вся комната заполнилась звуком? Вот просто буквально вся?
– Соседи же…
– Можешь? – спросил он меня с каким-то особым выражением.
Я пожал плечами – звук был на полную. Но он никак не мог успокоиться.
– Ну подожди, не может быть. Ты что-то не так делаешь.
Но все его усилия – найти какой-то «другой вход» или воткнуть какой-то «другой провод» – кончились ничем. Он бился с этим полчаса, а потом устал.
– Ладно, тогда выключи совсем.
Однажды он пришел в гости в Чертаново и, бережно развернув платок, достал два длинных кривых клыка, которые ему только что вырвали, причем он настоял, чтобы под общим наркозом.
Он ими почему-то гордился. Этими желтыми клыками.
– Ты их всем показываешь? – недоуменно спросил я.
– Слушай, – невпопад ответил он, – а водка у тебя есть?
Я принес водку и налил ему в стакан (рюмок не было). Он отхлебнул огромный глоток и стал полоскать ею рот, потом горло.
– Рррр, – рычал он.
Потом проглотил водку.
Я смотрел на него с невольным ужасом. Игорь захохотал, а вместе с ним и я.
Когда у него болело горло, он всегда так делал.
Я не помню ни одного нашего разговора точно, как будто бы он всегда хотел меня о чем-то спросить и спрашивал, а я не понимал смысла вопроса и отвечал невпопад.
…Якиш никак не мог понять, чем ему заниматься в жизни, это продолжалось довольно долго. Писал сценарии для документального кино. Переводил с французского Барро, Кокто, театральных людей, он обожал французский язык, тратил на это месяцы, годы – но он ведь не был профессиональным переводчиком и делал эту тяжелую работу для себя, просто в стол.
Сотни страниц. Месяцами, годами.
Фурман нашел для меня в своем архиве маленький листочек с его юношескими стихами, нацарапанными его ужасным почерком:
На день рождения он подарил Фурману страничку напечатанного на машинке текста:
