Но слабость эта кажущаяся.
В любой ситуации, в любой больнице Мариничева продолжала свою работу.
Доктора вообще, как мне кажется, нас мало понимали, хоть и старались в меру квалификации и доброты… И тогда мы… стали выпускать одну за другой огромные стенгазеты, где писали все, что думали о врачах, о больнице, о родственниках, о жизни, – фельетоны, статьи, стихи, которых оказалось у больных великое множество, даже у тех, кто постоянно молчит. Для больных это было событие – публикация в газете, хоть и стенной!
Такие газеты она выпускала в каждом своем отделении, в каждой больнице (может быть, кроме Ганнушкина) – и не только газеты, но и проводила «творческие вечера», когда пациенты пели, читали стихи, не знаю, показывали спектакли, да и просто защитой прав пациентов она тоже занималась – Мариничеву, мне кажется, всегда немного побаивались и сестры, и врачи, само ее присутствие становилось важным фактором жизни в этом конкретном месте. Не из-за скандальности, конечно, а просто из-за ее сильного характера, излучения этой бешеной энергии. Буквально с каждым больным и каждым врачом у нее был свой сюжет, свои отношения.
Но после смерти мамы и инсульта – Мариничева осталась на Стартовой одна.
Это, конечно, пугало ее близких. Соседи за ней присматривали, несколько раз в неделю приходила какая-то сиделка, но Лена, сестра, все-таки боялась – вдруг включит газ и забудет или случится что-то еще.
Наконец, передвигаясь по комнате на ходунках, Оля однажды упала и пролежала так около суток. Причем она была в маниакале, и когда приехали врачи, понять ее речь они не смогли, испугались.
Лена вызвала скорую, и Олю отвезли в пятнадцатую больницу.
Это обычная психиатрическая больница и там было довольно тяжело – обстановка, сильно напоминающая тюремную; но по-другому здесь, в «пятнашке», трудно: очень много неадекватных людей, буйных, с бессвязной речью. Отсюда Олю должны были направить уже на постоянное лечение в ПНИ – психоневрологический интернат.
В интернате на Обручева она продолжала много писать в «Новую». Это были статьи о том, как общество сейчас относится к таким людям, с ограниченными возможностями, как оно должно относиться к ним в будущем, очень интересными были новые зарисовки врачей и пациентов.
…Помню, как раз в первый год моего спасительного пребывания здесь (этот эпитет я приняла далеко не сразу) как раз началась оптимизация. И с самого уязвимого звена: с санитарок. В нашем отделении милосердия, то есть паллиативной помощи, когда оно становится для большинства «конечной станцией» на жизненном пути, работа санитарок – «не сахар». Всех умыть, подмыть (по несколько раз в день), сменить памперсы (тоже не раз и не два), вынести, перевернуть, расправить простынку, накормить с ложечки, напоить из поильника, мыть и мыть полы в палатах, коридоре, туалете, умывальнике, столовой, буфете… А еще и баня – всех нужно вымыть, так часто, как это необходимо… Они трут и трут линолеум, того и гляди до дыр протрут, и не дай бог, чуткое обоняние старшей медицинской сестры, легендарной Лолиты Георгиевны, «ухватит» в коридоре «не тот» запах – опять все перемывать…
С другой стороны, все эти ее статьи были из какого-то старого времени, из старой «Комсомолки», они были обращены к какой-то «инстанции», или к каким-то институтам, которые уже перестали существовать – нормальному государству, реальному общественному мнению, ну и так далее.
Она писала новые главы о своем запорожском детстве, о юности. Она хотела включить весь этот очень большой материал в третье издание книги. Она хотела, чтобы книга заканчивалась циклом ее стихов. Но не успела это сделать. По крайней мере, пока не успела.
…Ехать до последней ее больницы мне было совсем близко.
