Гораздо интереснее для меня была другая публика – вот эти местные богатые старушки, изредка старички. Разговаривать с ними я, конечно, совершенно не хотел (да и на каком языке?), но наблюдать их по вечерам было приятно.
К ужину они переодевались в совершенно
Мне было интересно смотреть на них – на эти австрийские или немецкие, а может быть, даже швейцарские женские лица – лица без комплексов и страданий, лица людей, которые приехали в Альпы худеть, очищать организм и больше ничего, лица настолько естественные и даже глупые в этой естественности, что мне становилось немного больно. За себя и за нас всех.
На фоне мучительных русских комплексов и глубин интеллекта за «русским» столом (мы здесь страстно говорили о литературе, классической музыке, современной истории, вперемешку с осуждением методов лечения и местных цен) – этот контраст был очевиден.
В столовой кормили довольно интересно – на завтрак мне доставался крошечный кусочек безвкусного сыра тофу и пучок зелени, иногда полусваренное яйцо, плюс кусок страшного зернового хлеба, который я прожевать никогда не мог и всегда оставлял на тарелке. Днем давали суп в небольшом количестве или крошечный кусочек рыбы в каком-то приятном соусе. Еще помню, что в полдник полагалось пить ягодные чаи и сидеть на солнце.
Еда была условная, но я быстро к этому привык.
В аэропорту я предусмотрительно запасся шоколадками, чтобы не умереть с голоду, но на второй день их мужественно выкинул. Иначе все это вообще теряло смысл.
Боюсь, что моя соседка Лена, которая считала все это шарлатанством, не последовала моему примеру.
В первые дни мне казалось, что я умру тут с тоски. Но я ошибался: каждый день был рассчитан буквально по минутам. Процедуры были напичканы в моей больничной книжке друг за другом, как расписание поездов. Я сдавал анализы крови, потом другие анализы крови, занимался йогой и учился делать дыхательную гимнастику, ходил по коридорам в белом халате и шлепанцах, совершенно этим не смущаясь, «ментальный доктор» делал надо мной пассы руками (лечащему врачу я зачем-то пожаловался на депрессию), бесконечные разговоры с персоналом на моем ломаном английском были отдельным аттракционом, исследования сменялись массажами, хвойные ванны сменялись физиотерапией, весь облепленный датчиками, я смотрел на женщин разного возраста, которые в таких же белых халатах, как и я, или в спортивных костюмах бегали со своими больничными книжками по медицинскому отделению (за опоздание даже на минуту здесь строго отчитывали), и внутри себя веселился – это был мой первый опыт такой жизни и, может быть, последний.
Главной очищающей терапией было все же не вот это все, а довольно простое ежедневное мероприятие – надо было встать в семь, не опоздать к завтраку, и перед ним обязательно выпить стакан воды с горькой солью, а после завтрака – успеть добежать до своего туалета.
После всех процедур оставалось часа два для прогулки. Это было самое сладкое время – когда я надевал модную плисовую кофту на молнии, которую Ася купила специально «для Австрии», джинсы и белые кроссовки и отправлялся гулять по горам; пару раз, правда, брал с собой соседку Лену, но и это не испортило мне впечатления.
Я шел по тропам среди хвойного леса, который постепенно переходил в лиственный склон – а тот, в свою очередь, в каменистое предгорье. Среди леса я встречал то деревянную скульптуру скорбного Иисуса, то простое распятие с какими-то немецкими словами, то девушек-жокеев, скачущих на потных и лоснящихся лошадях небывалой красоты, то пасущихся коров, кругом меня была простая крестьянская сельская жизнь, и дорогой санаторий был лишь крошечной частью ее – а в том, что край этот именно крестьянский, легко убедиться, спустившись чуть вниз и пройдя вдоль поля, где стоит густой запах коровьего навоза и согбенные в три погибели люди окучивают на своих делянках какие-то желтые грядки с неизвестным мне растением. А мимо них иногда флегматично проезжает маленький трактор (его мазутный запах легко растворялся в запахе навоза). Потом, пройдя по деревне с огромными австрийскими домами, где на фасадах были нарисованы красивые коровы, и не встретив ни одного человека, я вновь сворачивал к клинике.
Скоро я вообще перестал думать о том, «почему у нас в России народ живет по-другому». Ну живет и живет, чем я-то могу помочь?
