Позднее, когда Балу стал ложиться на землю во время наших прогулок на пруд, я начал поневоле думать: что же было лучшим моментом в его жизни?
Бывало у него с нами разное: Белоруссия, где он принес в зубах из леса настоящие оленьи рога, сброшенные диким животным, и мы привезли их в Москву, отполировали и повесили на даче, были еще эти сумасшедшие игры в футбол на новой квартире, были наши бесконечные прогулки в садах и парках, были его бешеные прыжки через нашу супружескую постель, когда он поднимал меня утром к завтраку, были дни, когда он не ел и не пил всю неделю, если Ася уезжала, и были эти зеленые лужайки, зеленые лужайки…
Зеленые лужайки.
И все же перед самой смертью, я почти в этом уверен, он вспоминал тот момент, когда заблудился в лесу и некоторое время не знал, где мы. Вспоминал со страхом, но и с восторгом.
Приехал ветеринар, такой умный парень, и объяснил, что, в общем-то, уже все…
Почечная недостаточность, почти полная слепота, онкология и еще пара неизлечимых диагнозов.
Но главное – просто старость.
Вся процедура стоила шесть тысяч. Плюс кремация.
Последние месяцы его жизни были сплошным мучением – перед утренней прогулкой Балу надевали собачьи подгузники, но они порой ему не помогали.
Но не только произвольное мочеиспускание было проблемой – было просто видно, что псу очень тяжело жить.
По краям белков глаз появились толстые красные прожилки, Балу тяжело поднимал голову в ответ на очередные наши вздохи и как будто просил его отпустить.
Не помогали таблетки, не помогали уколы, не помогало уже ничего.
…Ветеринар расстелил на полу коврик. Балу лежал, расставив лапы перед мордой, как лежал он всегда, лицом к людям, терпеливо и верно, ожидая от нас дружбы и понимания. Никаких признаков страха не было вообще.
Ветеринар объяснил, что именно сейчас произойдет, каково действие лекарства, на какие органы оно подействует, в какой момент отключится сознание и душа покинет его тело.
Я понял, что надо прощаться. Губы у меня задрожали, когда я заговорил (Ася молчала, она говорить не могла, просто сидела, глядя в пол).
– Прощай, Балу. Ты был нам хорошим другом.
И заплакал. Ася посмотрела на меня и отвернулась.
Балу на самом деле был ее пес. Я вообще не представлял, как она это переживет.
Я же – я всегда с ним просто гулял.
Потом мы повезли урну с прахом на дачу, завернув в покрывало, ехали молча. Есть такие магазины для садовых надобностей, где продают всякую всячину, в том числе большие камни. Ася сказала, что ей нужен рыжий камень, я перенес его в машину.
Потом рыли яму.
Была идея поместить на камень какую-то фотографию, надпись, но мы не стали. Все мы и так знаем, кто там лежит.
Осенью 2009 года мы с Асей приехали в Берлин, в сентябре. Среди обязательных берлинских точек, помимо музеев, оперы, филармонии и прочего, была еще такая точка, как Стена. Хотелось найти хотя бы ее часть, стершийся от времени фрагмент того, что сделало когда-то знаменитым нашего друга Диму Врубеля – его работу «Господи, помоги мне выжить среди этой смертной любви» (для краткости ее обычно именуют «Братский поцелуй») – целующихся Брежнева и Хонеккера.
Но найти не удалось.
Мы не знали, что именно в этом 2009 году Врубель займется восстановлением «Братского поцелуя». Разминулись мы с ним буквально на неделю.
Дома у меня висят три картины Врубеля.
Димы Врубеля.
…Когда его, кстати, спрашивали, кем ему приходится Михаил Александрович, Дима как-то скучнел лицом и говорил, что вроде какое-то дальнее родство есть, но черт его разберет.
Он понимал, что интерес закономерный, и каждый раз, слегка напрягаясь, все это из себя вываливал – никакой заезженной пластинки у него не было, но просто сразу было понятно, что тема для него не совсем простая.
Отец, инженер Владимир Врубель, ушел от них рано, мама воспитывала его вместе с отчимом – поэтом Игорем Калугиным.
Из-за отца перед Димой стояла всю жизнь непростая задача – оправдать фамилию.
О Владимире Врубеле Дима рассказывал в интервью так:
