Люди в рубахах и портках – иначе довольно сложно описать их одежду – один трубит в трубу, другой роется у себя в штанах, третий держит то ли серп, то ли косу, у них нет определенных лиц, и они одновременно трогательные и страшные.
Это некие мифологические существа рождающегося советского мира: трубач, палач, колхозник, деклассированный элемент, проще сказать вор, – а может быть, это просто ничем не отличимые друг от друга «люди из народа»?
Вышедшие из землянок, трущоб, окопов… из тифа, голода, расстрелов, из горячего ада гражданской войны.
Вышедшие, наконец, на воздух. И вот они отмечают какой-то праздник.
Ну, к примеру говоря, «седьмую годовщину революции».
…К этой картине у меня есть пара пояснений.
«Праздник» Врубель писал китайскими масляными красками, он сам мне об этом рассказывал, их привез из длительной стажировки в Китае его тогдашний дружок Саша Лукин-младший (сын известного постсоветского дипломата и правозащитника). В магазине такие краски купить было нельзя.
Они были невероятно яркими и светопрочными.
Вот и сейчас, спустя сорок лет (!), «Праздник» выглядит отлично, почти не потемнел. Вряд ли
К ней (картине) прилепилось определение, мол, «это как бы иллюстрация к Платонову»; она, конечно, никакая не иллюстрация, это даже как-то оскорбительно по отношению к «Празднику», но что-то платоновское в ней есть.
Мне всегда казалось, что для того, чтобы полностью оценить «Праздник», все это надо знать, держать в уме, и не «по источникам», а как-то утробно, с запахами детства, потому что только густой коктейль советского (пафосного) оттепельного кино и антисоветской литературы – только он и давал это, именно утробное, как бы впитанное из советского воздуха знание.
Картина была подарена, сухое вино выпито, закуски съедены, посуда помыта, и потом мы с Асей долго искали ей место в нашей комнате, повесили прямо над кроватью, ну а потом это повторялось еще множество раз – в Останкине, на Кедрова, на Рублевском шоссе, дом 11 корпус 2, наконец на Новочеремушкинской улице.
Ни один из наших переездов не нанес картине никакого ущерба.
У второй картины Врубеля, висящей у нас, история немного другая.
После нашей свадьбы в результате сложной схемы обмена Асины родители оказались на Академической. И они там начали обустраиваться.
Папа Аси, Владимир Абрамович, как всегда, мастерил какие-то полки, шкафчики, выкидные столики, выключатели и переключатели, мама Аси, Елена Александровна, делала ремонт, подбирала обстановку, шторы-занавески и прочее. Ася, как хорошая дочь, решила внести свою лепту в это общее дело и сказала мне:
– Слушай, а давай купим у Врубеля картину! И подарим!
Я еще не совсем был уверен в себе как в собирателе художественных ценностей, но идея была, конечно, хорошая.
Врубель и его тогдашняя жена Света с двумя маленькими мальчиками (а вскоре появилась и девочка Наташа) вообще-то жили довольно скромно.
Дима работал лаборантом в НИИ теплотехники на Автозаводской, сутки через трое, и в его обязанности, например, входило в определенные моменты следить за показаниями манометров, за горением печей, в помещении при этом температура в среднем была сорок пять градусов.
За это ему платили, если я не ошибаюсь, то ли девяносто, то ли девяносто пять рублей в месяц.
Света была молодая мать и сидела в декретном отпуске.
Как они жили на эти деньги с тремя детьми, было не совсем понятно.
И вот, когда на одной из наших вечеринок я отозвал Врубеля в сторонку и предложил ему эту сделку, он задумался…
– В рассрочку? – недовольно переспросил он.
– Ну да… – торопливо сказал я. – Ну, короче, буду тебе отдавать частями. Там, я не знаю, по пятнадцать-двадцать рублей в месяц целый год.
– В общем-то художники так не делают, – недовольно сказал он.
– Ну я знаю, знаю! Но… Пойди навстречу!
– И что, сюжет будешь заказывать? – усмехнулся он.
– Нет! Нет! Что ты! – испугался я. – На твой выбор.
Короче, в один прекрасный день я приехал на Каширскую.
Была ранняя осень – вокруг лежали кучи опавших листьев и было еще тепло. Я медленно шел по асфальтовой дорожке между каких-то бурых пятиэтажек. Врубель назначил мне встречу во дворе. Качели, карусели, песочница… И помойка.
Когда я пришел, он уже стоял с большим предметом, завернутым в тряпку.
– Привет! – сказал он. – Вот, смотри…
И бережно развернул картину.
Она сразу заставила меня как-то смутиться, хотя виду я не показал. Нет, картина была совершенно прекрасна, спору нет. Может быть, она была еще более прекрасна, чем «Праздник». Но…
Несмотря на то что эта вторая картина (она называлась «Икар пролетел») была написана все теми же китайскими красками, колорит у нее был совершенно другой.
Она была землисто-зеленоватого цвета, местами мрачно-серая и коричневая.
