На картине опять были изображены дерево и люди. (Дом на этот раз отсутствовал.) Люди были примерно такие же, как на картине «Праздник», но одеты по-зимнему: в шапки и шинели. Они ходили вокруг дерева и накалывали белые перья (рассыпанные вокруг) на специальные палки с наконечниками. Перьев было много, из чего можно было сделать вывод, что Икар не просто пролетел, а был сбит, и, возможно, насмерть.
«Ну и ладно, – подумал я тогда. – Врубель великий художник, мы все это знаем, и этого вполне достаточно».
– Берешь? – сурово спросил Врубель.
Я сглотнул от волнения и радостно сказал:
– Да!
Потом мы торжественно помолчали, и я сказал (или Врубель сказал), что настала пора договариваться о цене.
Он вынул из кармана обычную рулетку и стал обмеривать свое произведение. Размер картины «Икар пролетел» был такой: примерно сто сантиметров в высоту и девяносто сантиметров в длину.
Он объяснил мне систему ценообразования: складываем длину и высоту и получаем сто девяносто рублей. Для ровного счета – двести. И «рассрочка», таким образом, растягивается не на год, а даже на чуть больший срок.
Но отступать было уже поздно.
– Ну хорошо, договорились! – храбро сказал я. – Вот первый взнос.
И протянул ему заранее заготовленные пятнадцать рублей.
Врубель усмехнулся и аккуратно спрятал их в кошелек.
…Родителям Аси картина очень понравилась, но тоже показалась чуть мрачноватой. Они тем не менее повесили ее в спальне, прямо над кроватью, но прошло еще какое-то количество лет, и Асина мама попросила картину забрать, потому что она навевала ей всякие тяжелые мысли и воспоминания.
И я ее забрал…
Этот момент, когда я покупал у Врубеля картину (и потом бережно вез ее на такси домой от Каширской), мне запомнился как-то очень ярко, и не только потому, что необычным для меня было само событие.
…Я увидел Диму издалека – он стоял у качелей и помойки в некотором суровом ожидании (приду? не приду? буду торговаться?) – но это была лишь тень, которая промелькнула по его лицу. Основное впечатление было другое: Врубель стоял, как богатырь (он ведь, кстати, был довольно высокого роста), опираясь на свою картину, как на щит.
Обычно-то Врубель был как ртуть. Тело его редко сохраняло неподвижное положение больше чем на долю секунды, по лицу толпами бегали самые разные гримасы, речь часто разрывалась коротким смехом («гы-гы», – говорил Врубель при этом), фирменная ироническая усмешка дополняла всю эту роскошь человеческого общения.
При этом никакой мысли о том, что Врубель какой-то странный или нездоров, не возникало вообще никогда. Нет, это была его особая нормальность и здоровье. Он был весь начинен этой своей энергией, как ядерная бомба, но сугубо мирного назначения.
Говоря – о чем угодно – он постоянно задавал тебе самые нелепые и неожиданные встречные вопросы, а если вдруг встречные вопросы начинал задавать ты, тут же вспыхивал и сердился. Впрочем, шутить и иронизировать над Врубелем было можно: как мне кажется, тут сказывалось домашнее воспитание – на шуточки Врубель отвечал своими, тужась, краснея, но изо всех сил стараясь не обижаться.
Было какое-то неосознанное ощущение, сказала через много лет Ася, что Врубель нас младше, что он «как большой ребенок», и именно с этой меркой к нему и надо подходить.
Познакомились же мы с ним следующим образом.
Примерно в семьдесят девятом году, а может быть, годом позже: мне вдруг позвонила Ира Горбачева и сказала, что «хочет познакомить нас с интересными людьми». Это ее выражение я помню совершенно дословно, и сказано это было абсолютно всерьез, хотя я чуть не прыснул со смеха (даже сам не знаю почему).
Врубели приехали на Самаркандский бульвар. Асины родители были дома, но это нам совершенно не помешало. Мама приготовила макароны с сыром.
Я открыл дверь. На пороге стояла серьезная Ирка, рядом с ней красивая шатенка со смеющимися глазами и, наконец, сам Врубель в длинной, до пят армейской шинели без знаков различия.
– Ну здравствуйте! – сказала Ира Горбачева очень серьезно. – Это Дима, а это Света.
Потом мы ели, пили чай, вели светскую беседу, но недолго.
– Вообще мы по делу, – сурово сказал Врубель.
Делом оказалось «издание независимого журнала с широкой эстетической и политической программой».
– С какой-какой программой? – спросил я осторожно.
– Ну короче, это как самиздат, но легальный, – ответил Врубель.
– То есть? – изумленно спросил я.
Врубель объяснил, что у него есть «крыша» в Московском инженерно-физическом институте, и что это будет
– Это будет независимый журнал с широкой эстетической и политической программой, – послушно повторил я.
– Да, – твердо сказал Врубель. – И авторы любые. Хоть Окуджава, хоть Аверинцев, хоть кто.
А дело в том, что в этом самом МИФИ существовал в те годы просто адский рассадник вольномыслия. Назывался этот рассадник «Клуб имени Рокуэлла Кента». Первым его президентом был будущий космонавт Сергей Авдеев.
Вторым – Андрей Сырейщиков. Сырейщиков писал стихи.
