Сразу после того, как мы получили квартиру, я перешел обратно в «Комсомольскую правду». Главный редактор «Вожатого» тяжело это пережил – по советской этике, я теперь должен был работать в журнале по гроб жизни, ну как минимум лет десять, но авторитет большой газеты на него все-таки давил, и он скрепя сердце согласился.
В 1988 году я написал очерк «Ходоки» о Нине Павловне Пащенко, в 1990-м вместе с Витей Кияницей – очерк «Как не закалилась сталь» (пожалуй, это почти все за три года, что я написал там хорошего), а где-то между этими двумя эпохалками ко мне пришел Тимошин «по делу».
Я весь измучился, гадая, какое у него дело к корреспонденту, можно сказать, центральной всесоюзной газеты – видимо, связанное с жестокостью милиции, злоупотреблением служебным положением, что-то вот в таком роде. И что оно (дело) потребует от меня каких-то титанических усилий, на которые я в принципе не очень способен. Но он вдруг появился у меня в кабинете, загадочно улыбаясь, и достал откуда-то из-за спины портфель.
Портфеля у него в руках я еще никогда не видел. Сумку видел, холщовый мешок видел, а портфель – нет. «Опять пьеса!» – осенило меня, но дело было совершенно в другом.
Тимошин стал вынимать из портфеля большие круглые значки и раскладывать их у меня на столе.
Все значки были посвящены политическим темам.
Один поверг меня в изумление: «Не дадим пустить Ель на Горбыль!»
– Это вообще про что? – спросил я Тимошина.
– Ну вот, а я тебя хотел спросить… – застенчиво сказал он. – Ну то есть это, как… Наверное, ель – это Ельцин…
– А горбыль – это Горбачев, – догадался я.
– Угу, – задумчиво сказал Тимошин, продолжая раскладывать значки.
На другом значке были профили следователей Гдляна и Иванова – как Маркса и Ленина.
На третьем было написано: «Борис, ты прав!»
На четвертом без особых затей: «Коммунизм не пройдет!» – и сжатый кулак типа Че Гевары.
– Слушай, – сказал Тимошин, – ты мне можешь очень помочь. Мне надо большую партию заказать, а я не понимаю, что тут пойдет, что не пойдет. Что нужно сейчас людям. Я ж в политике ни бум-бум.
– Что тебе нужно заказать? – не понял я.
– Ну я в Измайлове торгую, – застенчиво сказал Тимошин. – Вполне прилично получается. Сначала фигурками торговал, ну помнишь, из соленого теста. А теперь на значки перешел. Договорился с одной фабрикой небольшой, но там надо сразу пятьсот штук заказывать, а я не знаю, что именно.
И неожиданно улыбнулся.
Я посмотрел в его прозрачные голубые глаза.
– Вот этот, – пододвинул я к нему значок с бессмертным высказыванием Егора Кузьмича Лигачева, переиначенным в народном фольклоре в обратную сторону. «Борис, ты прав!» – Вот этот пойдет. Заказывай его.
– Да? – обрадовался он. – Ну я так и думал. Ты… это, знаешь, – сказал Тимошин, – ты приходи в Измайлово, только заранее позвони, я тебе объясню, где я стою, как меня найти. Там вообще довольно интересно.
– Ладно, – сказал я и встал, чтобы пожать ему руку.
Значки, которые Игорь делал тогда для продажи, покупались людьми, часто ходившими на митинги. Не исключаю, что кто-то покупал их в Измайлове даже небольшими партиями, а потом перепродавал в центре, когда колонны демонстрантов строились.
Причем людей, которые ходили на эти митинги, становилось все больше и больше с каждым месяцем – рынок значков постоянно расширялся, и если вначале, как я предполагаю, Тимошин заказывал партии по пятьдесят значков, в дальнейшем уже по сто и по двести, а потом и по пятьсот. Впрочем, за точность цифр не поручусь (сам я на митинги в то время не ходил). Может быть, рост числа «сторонников Ельцина» (а это были именно они) был не линейным, а волновым. То есть шла одна волна, потом она спадала, а потом возникала новая, еще более мощная.
Однажды я вычитал в интервью у Михаила Яковлевича Шнейдера интересные подробности:
До 1989 года самый большой митинг, который я видел, был у спорткомплекса «Олимпийский», собравший около 400 человек. И вдруг на площадь в Зеленограде, на митинг в защиту Гдляна-Иванова пришли 60 тысяч! У меня просто рот открылся, когда я это увидел.
Не было интернета, мобильной связи и мессенджеров, советские газеты и журналы, разумеется, такие объявления не печатали, да, листовки расклеивались, но – листовку мог снять любой дворник или милиционер. Откуда же брались эти люди?
