Вдруг Тимошин со значением спросил меня:
– В шахматы-то играешь?
Этот вопрос застал меня врасплох, я покраснел и ответил как-то неопределенно.
Саша Фурман играть умел, у него был старший брат – настоящий шахматист, мастер спорта или кандидат в мастера, но Фурман в знак протеста не стал учиться «хорошо играть», не стал брать уроков, ну а Лева предпочитал подвижные игры, я же просто был тупым, и логика у меня отсутствовала всегда. Неплохо играл Морозов, но ему было скучно долго сидеть за доской. Позднее хорошо научился играть мой сын Митя, он даже ходил какое-то время в шахматную секцию Дворца пионеров, и иногда я откликался на его вызов и садился с ним за доску. Когда я делал первые два хода, Митя всегда расстраивался и говорил:
– Пап, ну вот зачем ты это делаешь? Нарочно? Ты что, правда, не понимаешь?
– Нет, – честно отвечал я.
Тогда Митя показывал мне, как из моей «атаки» получается мат в три или четыре хода. Но это было уже значительно позже.
Однажды Морозов, который вдруг неожиданно вспомнил отцовские (или дедовские) уроки и снова увлекся шахматами, пришел ко мне и захотел поиграть с Фурманом. И тогда я наконец достал доску, подаренную Тимошиным.
– Нет, нет! – вдруг раздраженно воскликнул Морозов. – Это неудобные шахматы, тяжелые, вычурные, плохо видно доску, нет!
И достал свои маленькие дорожные шахматы с крошечными фигурками, которые крепились к доске еще более крошечными штырьками.
Ничего этого я рассказать Тимошину не мог и потому просто сказал, что друзья иногда играют, им нравится. Но он все понял.
– Ничего, – улыбнулся он. – Еще внуки твои будут играть. Вот посмотришь.
…В общем, Тимошин женился, это было понятно.
Да, удивительно, но в этот момент – можно сказать, исторический в жизни страны – я практически не участвовал ни в чем. В отличие от Тимошина. Мало того что он делал значки для участников политических митингов и демонстраций, я думаю, он и сам мог на них пару раз сходить. Ну а почему нет? Должен же он был всерьез понять конъюнктуру, я-то ему практически ничем не помог. Если он мог поехать на Казюкас (причем не один раз), на Подольский рок-фестиваль, на «вернисаж» в Измайлово в период его бурного цветения, то почему бы и не на митинг?
Тимошин, в отличие от меня, был любопытен к жизни и чувствовал остроту момента. Ну и кроме того, у него наконец появлялась законная возможность посмотреть на милиционера свысока.
…Меня же все эти массовые мероприятия, признаюсь, не очень привлекали. Толпы людей, одномоментно вышедших из своих квартир, повинуясь смутному позыву или импульсу, даже немного пугали. Черт его знает, куда их там поведет.
Однако глобальный исторический процесс не миновал, конечно же, и меня. Процесс явился ко мне в лице моего друга Левы, который задумал начать перестройку в интересовавшей нас области – а именно, в детской литературе.
Помнится, было лето или поздняя весна, я сидел и скучал в конторе, и вот в трубке раздавался его голос.
– Надо поговорить! – отчеканивал он. И я соглашался, а что мне было делать.
Мы встречались, предположим, на «Пушкинской», а потом ехали до «Площади Ногина» и по оранжевой ветке – мне до ВДНХ, ему до Медведково, но нет, нет, подожди, давай я тебя провожу, говорил он, – и вот мы выходили из метро, пешком мне было до дома минут двадцать, и еще долго стояли на углу улицы Цандера, и Лева продолжал оттачивать на мне свои концепции.
Однажды я сказал ему:
– Слушай, ну да, я согласен. Михалков с Алексиным все везде захватили. Нас не печатают. Все это правда. А делать-то что?
И тут на лице у Левы мелькнул момент истины. Он как-то погрустнел и сказал мне тихо:
– Я не знаю, что. Но что-то делать надо.
Потом добавил:
– Понимаешь, сейчас такой момент. Решающий. Все куда-то идут. Все что-то делают. Что-то просят. И им дают! Нам нельзя больше ждать.
– А куда же они идут? – спросил я удивленно.
– Не знаю… Куда-то туда! – и он горько засмеялся. – К будущему! А мы с тобой никуда не идем.
Я представил себе всех этих людей, которые
Она буквально меняется на глазах.
Эта картина меня так вдохновила, что я решился. И вместе с тем она меня напрягла – готов ли я штурмовать командные высоты, было еще неизвестно.
Я почувствовал себя немного золотоискателем.
Мне кажется, что буквально на следующий день после того, как новая организация «Фонд детского кино и телевидения» под руководством Ролана Быкова вселилась на Чистопрудный бульвар в огромное здание бывшего министерства хлебозаготовок, Лева позвонил мне.
Голос его был мрачен от решимости и в то же время его немного перехватывало от волнения.
– Послушай! – сказал он. – Надо звонить! Сейчас. Прямо сейчас! Иначе мы опоздаем! Уже все туда идут, я узнал.
Я немного помолчал.
