В тот вечер у нас у всех испортилось настроение: и у мамы, и у папы, и у меня.
Мама взвешивала на домашних весах кусок мяса, а папа смотрел-смотрел и вдруг говорит:
– Слушай! Идея! А что, если положить на весы голову и взвесить ее?
Мама посмотрела на него и ничего не сказала. А папа задумался и сказал:
– Вообще-то, наверное, ничего не получится. Ведь весы рассчитаны на груз не больше пяти килограммов.
А мама сказала:
– Ты думаешь, твоя голова больше весит?
Папа нахмурился и ушел из кухни. Мама положила мясо в холодильник и тоже ушла.
А потом они ссорились в комнате. А я думал: «Какой у нас папа умный! Я никогда до такого не додумался бы!»
В тот вечер у нас у всех испортилось настроение: и у мамы, и у папы, и у меня.
Как-то осенью позвонил Лева и сказал, что Тимошин умер. Нас просит приехать его последняя жена. Женя.
– Господи! – сказал я. – А отчего умер-то?
– Ну вот там и узнаем, – сухо ответил Лева и назначил встречу в метро.
В Марьине я до этого никогда не был. Пока мы ехали на маршрутке, с любопытством смотрел на эти новые кварталы, башни, огромные торговые центры и так далее. Это был совершенно неизвестный мне район – за домами была видна кромка леса, мелькнул большой водоем. Ничего страшного и угрожающего в Марьине не было – ну разве что его циклопические масштабы.
Как в свое время в Чертанове. Но там в мое время не было никаких кафе, никаких приличных магазинов, а тут все было.
– Выходим! – сурово сказал Лева, и мы побрели к огромному дому, стали искать подъезд.
Жена Женя (последняя) приняла нас в большой, светлой комнате, начала угощать чаем.
Кругом стояли и висели ее картинки, другие неброские предметы дизайна – ну не помню, ракушки, керамические вазочки, пепельницы. Но никаких следов Тимошина я не обнаружил. Все это было сделано аккуратной и изящной женской рукой.
– Вы знаете… – наконец, сказала жена Женя. – Вы знаете, он к вам очень хорошо относился. Я бы сказала, что он вас очень любил.
Мы с Левой посмотрели друг на друга.
– Вас обоих, конечно, – торопливо поправилась она. – Он мне много о вас рассказывал.
– А что же случилось? – спросил я осторожно. – Отчего он умер?
– Ну… – уклончиво сказала она. – Он очень плохо себя чувствовал в последнее время.
Женя опять замолчала, продолжая ласково и с улыбкой на нас смотреть. Тут я понял, что ошибся: не будет с ее стороны никакой просьбы, никакого конкретного вопроса.
– Может, нужно как-то помочь? – осторожно поинтересовался Лева.
– Нет-нет, что вы… Мы уже все давно сделали.
– Понятно.
С каждой секундой я все больше осознавал, что вот это и есть наше прощание с Тимошиным. Возможно, жена Женя подразумевала, что мы будем вспоминать какие-то истории, что-то говорить о нем. Но мы не принесли ни выпивки, ни закуски, и вообще – все это было так тихо, так нежно, так спокойно, что у меня как-то все сжалось внутри.
«Неужели это все?» – подумал я.
– А помнишь? – вдруг сказал Лева, наверное, он тоже почувствовал необходимость чем-то заполнить светлый и немного разреженный воздух этой комнаты. – Помнишь, как мы на Казюкас ездили? Ты не ездил, кстати, тогда?
– Нет, я не ездил.
Женя вышла в другую комнату и принесла в руках маленького голубого зайца из соленого теста.
– Ух ты! – сказал Лева. – Точно. Вот таких зайцев он делал.
– Возьмете? – сказала Женя. – Просто на память.
И Лева сунул изделие в черную сумку из кожзаменителя, в котором обычно носил ракетку и кеды.
Мы выпили по две чашки чая, доели пирожное, еще повспоминали Тимошина и поднялись, чтобы попрощаться.
– Давайте не пропадать, ребята! – искренне сказала Женя.
И мы пообещали не пропадать.
