– Ты понял? – спросил меня Лева.
– Давай телефон, – угрюмо ответил я.
Лева бросил трубку.
Через десять минут он снова перезвонил и спросил, есть ли у меня ручка.
Короче говоря, еще через некоторое время я набрал номер, сухо поговорил с секретаршей, мне перезвонили через десять минут, и вот я повторил какому-то пожилому человеку, который при Ролане Быкове был как бы начальником генерального штаба, что вот, добрый день, простите, я из «Комсомольской правды» и как бы представляю в данном случае как бы общество молодых детских писателей.
…Все оказалось правдой – до сих пор я помню, как Ролан Быков вошел в кабинет бывшего министра хлебозаготовок СССР на своих танцующих ногах, произнося очередной бешеный монолог, пытливо оглядел нас с Левой – и пригласил за стол, дальний конец которого терялся в полумраке.
…И тогда Лева начал говорить.
Он хорошо говорил, и нас не выгнали. В дальнейшем он с Быковым дружил, и дружил с его вдовой, когда он умер, и вообще все сложилось, оковы пали, река потекла, я имел к этому не самое прямое отношение, но все же имел. В министерстве хлебозаготовок нам дали комнату, в этой комнате Лева практически жил, там был шкаф, довольно большой, и в нем лежали рукописи поэтов и писателей. А также иллюстрации в папках.
Кто-то писал о царях и царицах, – писала потом об этом волшебном времени Лена Григорьева, – кто-то о сражениях, кто-то о поэтах и художниках, всем нашлась работа. Беда была в том, что Астаховы (издатели. –
Бывало, Лева приносил мне почти готовый макет и говорил: вот здесь сократить 10 строк, здесь 20 и так далее.
Я каждый раз впадала в панику! Как? Ведь нарушится ход повествования! Ведь если убрать две фразы, непонятно будет, откуда что взялось?
В общем, я к каждому тексту относилась трепетно и потому нервно.
И не понимала, как можно удалить десять строк без ущерба для автора, читателя и вообще литературы?
Рядом со мной сидел невозмутимый Миша Минаев (мой брат. –
– Сокращай абзацами!
– Как? Целый абзац убрать?
– Да, – спокойно отвечал Миша, – я всегда так делаю, и никто ничего не замечает – как будто так и было. Лен, ты что думаешь, это кто-то читает?
Этот аргумент меня как-то убеждал и примирял с действительностью.
Через эту комнату на Чистопрудном бульваре, где сидели Лева и его команда, шел бесконечный поток людей. Это была типичная редакция девяностых, не газетная, а именно книжно-журнальная, где можно было сойти с ума просто от концентрации разных персонажей на одном квадратном метре. Были безумные и прекрасные персонажи, были просто безумные, были грустные графоманы, которых никто никуда не хотел брать, и упрямые графоманы, которые добивались справедливости, были скандалисты, отстаивающие свои авторские права, были поэты, читавшие свои стихи, были добродушные пьяницы, были тихие и деловые издатели, которые пытались в этом хаосе поймать ускользающую суть, были гении старшего поколения, и были гении младшего поколения, были друзья, но иногда и скрытые враги. Иногда в эту комнату заходил и Тимошин…
Я видел его на фотографиях из «Черной курицы», слепых полароидных снимках, которые Лева обожал, потому что они выскакивали из коробочки с веселым жужжанием, выскакивали сразу, и, хотя на них почти ничего не было видно, какие-то блики вместо лиц, Лева завешивал ими все стены в «Черной курице».
Вот на этих снимках иногда мелькает Тимошин – он стоит на заднем плане, всегда как бы стесняясь, улыбаясь, и всегда незаметный.
Лева рассказывал мне, что поскольку Тимошин переехал в какой-то момент в Медведково, они стали «дружить домами», Тимошин приходил с женой и двумя мальчиками, они катались с высоких снежных горок, был мороз и солнце, в общем, была счастливая мирная жизнь.
…Я же увидел Тимошина в последний раз при довольно странных обстоятельствах.
