Калашникова стали сживать со свету в Кузнецке. Появились злобные доносы и фельетоны, которых можно было ожидать в новую эпоху: сменился губернатор, сменился мэр, все сменились, и Калашников с его полным неумением говорить дипломатично, мягко, округло, не стеснявшийся ни в каких выражениях, ни по какому поводу – стал врагом. Ему припомнили все – и недострой в парке, и то, что в Москве он бывает чаще, чем в Кузнецке, и подозрительные спектакли, и подозрительные высказывания.
Его попытка превратить «Алые паруса» в коммерчески выгодную франшизу тоже не удалась – строительная фирма больше не хотела финансировать эту дорогостоящую забаву, и хотя однажды Калашников показал свой театр на ночной воде даже где-то в Испании – на этом вся франшиза закончилась.
В Москве он занимался уличными театрами в Союзе театральных деятелей. У него уже было имя в театральной среде, но, боюсь, административная работа была ему совсем не по нутру.
Наконец, он окончательно переехал в Москву.
Прошла еще пара лет, вдруг Калашников позвонил и пригласил на свой спектакль. Оказалось, он служит приглашенным режиссером в Московском областном детском театре, а сам спектакль (какая-то народная притча, мистерия, ну в общем что-то в его духе, по русским сказкам) состоится в Музее Победы на Поклонной горе.
Место было странное, кругом были диорамы битв, бесконечные коридоры, мрачно блестели ордена и знамена, но вот мы набились в какой-то маленький зал. Там было что-то похожее на Калашникова, необычайная плотность движений и звуков, выкрики, пляски.
Но вообще-то спектакль был плох.
Все было как-то мимо. Ася вышла из зала.
Я никак не мог понять, что же не так, а потом понял. Играли взрослые актеры. В них не было главного качества – наивности, веры в чудо, которое есть в подростках, того самого «бума».
Саша вышел к нам на минуту, я с трудом сказал ему что-то хорошее. Он странно выглядел. Я не видел его несколько лет и отметил это.
Калашников как-то резко изменился внешне. Было ощущение, что его как будто раздирает в разные стороны – в разные стороны смотрели глаза (я тогда впервые это понял), рот кривился, через слово он ругался, и раздражение выплескивалось – да, это было обычное режиссерское раздражение на игру актеров, на недоделки, на ляпы, но за этим раздражением проступало нечто большее.
Я вдруг вспомнил, что его родной брат умер от сердечного приступа в очень молодом возрасте.
Как говорится, шли годы.
Калашников теперь жил в Москве, активно заводил знакомства, к чему-то готовился, что-то задумывал и совсем не производил впечатления грустного или мрачного человека.
Однажды он позвал меня на «музыкальный салон», где хотел с кем-то познакомить, изложить какую-то идею, я сказал, что приду, давно не виделись.
– А где это? – спросил я.
– Хохловский переулок. Там есть такой музыкальный салон Юргенсона, номер дома… А, не помню! Ну ты найдешь: Хохловский переулок, ты же знаешь, наверное.
– Наверное, да, знаю, – гордо сказал я.
– Ну да, ты же москвич! – захохотал Калашников.
Я вышел из метро «Китай-город» и пошел по Маросейке и Покровке.
Когда я понял, что не знаю, где Хохловский переулок, мне стало очень обидно. Я решил идти и идти, до конца улицы, заглядывая и заворачивая в каждый переулок, но быстро устал.
Завернул туда, завернул сюда, но нигде не было этого злосчастного Хохловского переулка. Я просто сходил с ума. Стал спрашивать у прохожих, но я уже ушел далеко, куда-то в район Басманной улицы.
Потом я проходил по Хохловскому переулку сотни раз. Но именно в этот вечер я в него не попал.
В тот вечер мы так и не увиделись.
А через пару лет Сашу разбил удар. И он умер.
Таня позвала на скромные поминки в «Театр юных москвичей», с которым Саша дружил, возле Ленкома. Там были разные актеры, режиссеры, журналисты, какие-то мои знакомые.
Показывали фотографии, те самые. И ту самую обложку.
Мы вышли из подвала, я взял Асю за руку.
И вдруг подумал, что я так ничего и не понял про «Театроград» – как это должно быть, как это работает, что это такое.
И уже не пойму в этой жизни.
Только в следующей.
Рядом с домом, где жили мои дедушка с бабушкой, папа и его сестры (Шура и Сильва), во 2-м Вышеславцевом переулке – в девяностые годы построили шикарный еврейский общинный центр (Еврейского музея еще не было), прямо рядом со старой синагогой.
От старой деревянной синагоги в Марьиной Роще больше ничего не осталось, теперь тут стоит это огромное здание общинного центра, в котором я ни разу не был, к стыду своему.
Там есть библиотека, читальный и выставочный зал, говорят, есть пара приличных ресторанов еврейской кухни, много чего еще.
Ну и синагога новая – тоже, конечно, есть.
По воскресеньям в общинном центре сидел Шеймович и продавал свои книги.
Мне кажется, ему разрешали это из-за его внешности.
Он был настоящий библейский еврей – с круглой окладистой черной бородой, огромными печально сверкающими глазами (не просто печальными, а именно что печально сверкающими), короткими сильными руками и животом.
