Там, где мы разбили лагерь, лет восемь до нас стояли разведчики, искавшие серу в склонах вулкана Малый Алней в двух километрах ниже нас по течению реки. От разведчиков остались два не совсем разрушенных домика и обвалившаяся закоптелая банька. В одном домике, что поменьше, мы сложили продукты и снаряжение, заделав толем дыры в крыше и зияющие окна.
…В нашей квартире на Пресне у папы с мамой был низенький книжный шкаф с тяжелым раздвижным стеклом, в нем стояли книги – русская классика, то есть «сталинские» еще издания Гоголя, Чехова, Салтыкова-Щедрина, такие большие толстые однотомники, я все это перечитал не по одному разу. Есенина (маленькие серенькие томики) бросил: было неинтересно, ни проза, ни стихи. Читал запоем собрание сочинений Сергеева-Ценского: «Севастопольская страда» в четырех томах, «Освобожденная Россия» в четырех томах, ну и так далее. По-настоящему страдал я по другим книгам: Фенимор Купер, Майн Рид, но где их взять, не знал. Ходил в библиотеку – там тоже их не было.
– На руках! – ласково отвечала библиотекарша.
«Капитан Сорви-голова» Буссенара, «Всадник без головы» Майн Рида, «Белый клык» и «Мартин Иден» Джека Лондона, найденные у тети Сильвы каким-то чудом, в дальних углах старого ее книжного шкафа, стали моим спасением.
Читая строки Шеймовича про геологическую партию и медведей, я сразу вспомнил это ощущение свежести, ветра, каких-то физически ощутимых брызг воды, которые шли от страниц моих детских книг.
Вся эта подростковая классика была, разумеется, разной степени даровитости, но ощущение именно брызг воды (морской или речной), идущее от них, я помнил очень хорошо.
Но жить под крышей было еще рановато. Холода еще не наступили. Ольхач едва начал буреть, лист рябинового кустарника еще не покраснел, но ярко зарделись его гроздья (
Отличие текста Шеймовича от громадного количества подобных текстов в советской литературе о «покорителях природы» и «трудовом подвиге первопроходцев» было, так сказать, в самой расстановке персонажей. Рассказ «Очагов» был совершенно непроходной в советской печати – то есть, вернее, проходной, но тогда его требовалось переписать и изменить все до неузнаваемости.
Нужно было бы (в то советское время) убрать героического однорукого Васю Шалимана, который не пил воды и вскрывал чужие посылки в поисках спиртосодержащих веществ. Нужно было убрать разодранную медведем задницу, именно задницу, а не что-то еще, разнорабочего Володи Очагова.
Нужно было бы вычистить из рассказа и самого героя, давшего рассказу свое имя.
Боря и Володя Очагов, видимо, закончили заготовку дров, бросили по охапке у нашей железной печки и, продавливая сапогами ветхие половицы, подошли ко мне. Я был для них со своими картами, схемами, записями, желанием куда-то идти и искать то, что не терял, и особенно без отчетливого желания выпить, не совсем человек. Это их смущало. Поэтому в обращении ко мне у них были затруднения… Потом Очагов стянул с головы грязную вязаную шапочку с помпоном и сказал:
– Мы это… с Борей… рыбу… гольцов ловить.
Особенно же импонировало мне в рассказе вот это место.
