И непонятно, про что именно этот рассказ – про войну или про мирную жизнь, про животных или про людей, про тоску нашей жизни или про добрые, в общем, человеческие отношения.
Про все.
Я страшно жалею, что так и не напечатал его в «Огоньке». Ведь тогда еще было можно
Шеймович умел говорить эту правду – каким-то особым, шершавым образом, корябающим и царапающим тебя, причем не какими-то особо страшными, а именно что очень простыми словами и деталями.
Таким же образом он рассказал в одной из книг, как умирала от рака его жена.
…Постепенно наши разговоры на лавочке у метро приобретали все более личный характер. Он говорил о дочери, о болезнях, об анализах и заботливо спрашивал, как со здоровьем у меня.
Уже уйдя из «Огонька», я все пытался напечатать длинного «Очагова» и, наоборот, слишком короткую новеллу «Пальма, сука!» в каком-то другом месте. Про другие рассказы не помню, может, были и другие, но я отчаянно любил именно эти два.
Но у меня снова и снова не получалось, я опять извинялся, а Шеймович прерывал меня: «Да ладно, давайте лучше просто поговорим».
Потом позвонила Ира Андрианова. Она сказала, что ей звонила дочь Шеймовича. С коротким сообщением, что папа умер.
На похороны никого не приглашали, то есть вроде бы только семья. Только близкие.
Было больно и отчасти стыдно – не в рассказах даже было дело, просто после звонка Иры я вдруг подумал, что ни разу не пригласил Валерия Соломоновича к себе домой, ни разу с ним не выпил, ни разу не позвал посидеть в кафе.
Скорее всего, он бы отказался и от первого, и от второго, и от третьего, он был слишком щепетилен, но факт есть факт.
Этого у нас с ним не случилось.
Причем – вот что важно – у этих текстов, в том океане, который они все вместе составляют, может быть совершенно разная природа – одни огромные и бесформенные, другие ядовитые и жгучие, третьи зеленые и приятные. Текст Шеймовича в океане мне кажется живым существом с глазами – большими и печально сверкающими.
Впрочем, это всего лишь моя фантазия.
В 2012 году мы с Асей поехали в Нью-Йорк, на книжную ярмарку, в составе огромной группы российских писателей. Россия была «спешиал гест» на этой книжной ярмарке, писателей поехало, чтоб не соврать, примерно полсотни, а с сопровождающими все полторы. Группа же «молодых российских писателей» выехала от нас отдельно, на месяц раньше, путешествовала по американским городам, выступала в университетах, в библиотеках, там Сережа Шаргунов чем-то заболел (вирус какой-то подцепил) и чуть не умер, валялся с высокой температурой, но его спасли, слава богу. Такое было событие.
Что касается нас, «взрослых», то принимали по первому разряду – жили мы в отеле «Стандарт», на берегу Гудзона, с панорамным видом из окна, в каком-то дико модном районе, мит пэкинг; нам объясняли знающие люди, что раньше тут был «мясной рынок», грязь и прочее, а теперь рестораны, магазины, отель, модная реновация.
Район был со следами недавнего урагана и наводнения – некоторые заведения закрыты на ремонт, в других просто выбиты стекла и покорежены жалюзи – тут даже до ремонта было еще далеко. Мы приехали в начале лета, а ураган был зимой. (А может, это я путаю с другим своим приездом в Нью-Йорк? Но почему-то так запомнилось.)
Район наш был, как по мне, довольно пустынный, гулять по нему было действительно приятно, пешком можно было легко добраться до легендарной Гринвич-Виллидж, где «всегда жила интеллигенция», всякие легендарные писатели, включая Бродского, – но и там тоже было тихо, спокойно; настоящий Нью-Йорк, шумный, деловой, многолюдный, начинался чуть ближе к центру острова.
…В общем, то была удивительная поездка, где все еще были вместе – те, кто буквально через два года, или через три, я уж не говорю про дальше, расплюются, раздерутся и расстанутся окончательно, и уже никогда не подадут друг другу руки, а многие так даже и вообще не увидятся – например, либерал Дима Быков и националист Захар Прилепин; Сережа Шаргунов и Сергей Лукьяненко – записные патриоты, с одной стороны, и с другой стороны – Саша Иличевский. Ну или я, автор «апологетической», как мне сказал олигарх Авен, биографии Ельцина. Я вроде бы тоже был с другой.
Мы тогда этого еще не понимали – на пороге какого раскола мы стоим, на пороге какого ужаса.
Может быть, кто-то и догадывался, не знаю…
А тогда – все было удивительно и ново. Был, например, торжественный прием с фуршетом в главной городской библиотеке на Пятой авеню (эта библиотека присутствует, кстати, в куче голливудских фильмов, со своими торжественными интерьерами и огромными залами), была дискуссия в «Трайбека-центре», где мы сидели вчетвером на сцене – Прилепин, Иличевский (который вскоре уехал в Израиль навсегда), я и Андрей Аствацатуров. Дискуссия была о девяностых, мы вроде ругались, но не сильно еще. Без каких-то сильных выражений, если точнее.
