Да, это был московский юноша из обычной еврейской семьи, хорошо помнивший и войну, и голод, поступивший в технический институт и потом – в геологической партии – столкнувшийся с тем, что называлось «советская жизнь».
А это была такая странная жизнь, состоявшая из очень разных элементов. В одном из своих геологических рассказов – он по сюжету каким-то образом связан с выпеканием хлеба – Шеймович говорит о том, что вообще-то в «большой» (или «настоящей») геологической партии должны были быть люди самых разных специальностей – конюхи, например, которые отвечают за вьючных лошадей, повара, хлебопеки, которые отвечают за выпечку хлеба, радист, разнорабочие, техники и еще масса людей с разными специальностями, я уж не знаю, кто еще. Но бывает и так, что начальник небольшой партии
Он сам учится работать с рацией (и вот он идет и выбирает старую рацию, берет уроки морзянки, осваивает ее), он сам проводит медицинскую операцию по сшиванию человеческого тела, как мы видим в «Очагове», он сам должен уметь стрелять в медведя в случае чего, он отвечает за пищевой рацион, он сам учится выпекать хлеб, он сам решает, отправлять или нет больную лошадь на «большую землю» на вертолете (то есть подвешенной к вертолету), и это не говоря уже о том, что он прокладывает в тайге маршрут, читает карты, а главное – на нем вся ответственность за поиск полезных ископаемых, за все эти «рудные камни», за научные образцы и длинные отчеты, он, по сути дела, ученый-практик, он должен видеть и понимать все эти «пласты и разрезы», не только понимать, но и чувствовать все это – природу, землю, «залегания», грунты и почвы.
Когда-то в юности мне казалось, что такой человек – по сути дела, настоящий жюль-верновский или джек-лондоновский герой, мужчина с обветренным лицом, пронзительным взглядом, косая сажень в плечах и так далее.
Читая эти рассказы, я вдруг понял – нет, начальником такой партии мог стать именно Шеймович. То есть человек, обладавший, главным образом, здравым смыслом, знаниями и интеллектом, а главное – ответственностью и моральным законом внутри себя.
На всех участках, где судьба советской власти решалась в самом что ни на есть простом, суровом смысле, то есть там, где нужны были порядок и система, – она находила именно такой типаж. Типаж очень скромного и вместе с тем невероятно сильного – сильного именно своим «моральным законом» – мальчика.
Я такой тип человека знал по своему отцу. Отец был инженером, а потом директором текстильной фабрики, тоже «щуплый еврейский мальчик» из послевоенной Москвы, он руководил тысячами людей, огромными производственными мощностями, просто в силу тех качеств, которые я описал выше.
Даже будучи еще маленьким, я всегда это понимал. Моя мама говорила, и не раз (при том, что ей самой вовсе не был свойственен этот жесткий взгляд на вещи, скорее наоборот), что главное, о чем рассказывал ей отец в минуты откровенности – это как раз тот нечеловеческий ужас, который он испытывал порой в прямых столкновениях с этим человеческим материалом, с этим адским пьянством, безответственностью, халатностью, мелким воровством и прочей бездной, недоступной его пониманию.
Когда отец во время наших редких прогулок на Пресне видел пьяного, валяющегося на асфальте, он никогда не бросался его поднимать, прислонять к стене, спасать от вытрезвителя или от чего-то еще. Он брезгливо его обходил, и все. Он ненавидел этот человеческий материал, потому что слишком хорошо его знал.
…Так вот, главное, что приходилось преодолевать Шеймовичу во всех непростых ситуациях в роли начальника геологической партии – это не стихия, не тайга, не бесплодные поиски «рудных камней», которые описаны у него во всех подробностях, а именно человеческий материал.
Примерно эту (отцовскую) брезгливость, смешанную, однако, с фатальной необходимостью с этим материалом работать, его спасать (иногда в прямом смысле спасать), наконец его воспитывать – я и почувствовал в рассказах Шеймовича.
Прочитав эти два рассказа – «Очагов» и «Рыба-фиш», я вдруг понял, что человек этот на Камчатке за тридцать лет научился стольким вещам, повидал такие ситуации, попадал в такие передряги, что, наверное, оставаясь внутри «щуплым еврейским мальчиком» (что было довольно заметно, несмотря на его плотную фигуру, сильные короткие руки и округлый живот), он стал кем-то совсем другим. По сути дела, это был уже сверхчеловек. Он умел больше, чем армейский разведчик, знал людей лучше, чем тюремный врач, он уговаривал и внушал им простые истины гораздо глубже и яснее, чем священник, ну и так далее, и так далее. При всем при этом он был настоящий серьезный ученый в своей геологоразведочной области. Можно сказать и по-другому, безо всякого Ницше. Это был тип русского интеллигента, вылепленный историей еще в девятнадцатом веке, и даже не осознающего это.
