Оды и некрологи полностью

– Простите, Аркадий, я не совсем понял вашу последнюю мысль. Кстати, вы что-то еще хотите заказать?

Тогда он порой коротко смеялся, глядел на меня весело и живо, заканчивал свои эскапады и громкими возгласами звал официантку, чтобы заказать еще закуски или попросить счет.

Я не помню, как Львов встретился со своей женой Диной: то ли Дина приехала в Америку в период перестройки, то ли Львов приехал в Москву в период перестройки и их познакомили, словом, как-то у них там сложилось, и вскоре за нашим столом появилась и Дина. У нас образовалась славная компания – Львов, Дина, Ася и я, и мы встречались каждый раз, когда Аркадий с Диной приезжали в Москву.

Львов бывал у нас дома – на Аргуновской и на Кедрова, он помнил имена наших детей и однажды подарил им невиданное чудо – шоколадных динозавров, мы с ним ходили теперь в ресторан Дома кино, а Дина много лет работала в Доме кино, она там всех знала, и каждый раз она смотрела в меню с непередаваемым выражением лица, как смотрит автор на страницы собственной книги, мы были у них на 2-й Тверской-Ямской, в странном узком доме, в маленькой, но очень уютной квартире, которую Дина купила и не хотела сдавать, хотя там, у Львова в Нью-Джерси, была своя квартира, где они, собственно, и жили. Дина относилась к этим бессвязным излияниям Львова спокойно, иногда лишь указывая ему, что он совсем зарапортовался, и с удовольствием вела беседы с Асей, пока Львов излагал мне свою очередную теорию о Пушкине, который был евреем (и это не подлежало даже обсуждению), Бабеле или Бродском. Но в целом было понятно, что Львов нашел свое счастье и свою судьбу: говоря с Диной, Львов все время спорил, кричал, горячился, но теперь я был за него абсолютно спокоен, я был уверен, что Дина за ним всегда присмотрит. Что бы ни было.

Она умерла неожиданно.

Львов приезжал примерно раз или два в год, из Нью-Йорка почти никогда не звонил, и когда он вдруг позвонил и сообщил это известие слабым и дрожащим от горя голосом, я не знал, что ему сказать.

Мы опять пошли в ресторан. Он, я и Ася. Втроем.

Львов казался немного растерянным, иногда он как-то горестно замирал, глядя вдаль, Ася в этот момент толкала меня ногой под столом, я спохватывался, переставал жевать, и спрашивал его что-то о Черчилле, Маклюэне или Бродском, об иудео-эллинской культуре, и Львов неохотно возвращался в наш мир.

Мне кажется, что в тот первый раз – после смерти Дины – мы отвели его зачем-то в китайский ресторан «Дружба» возле Новослободской, хотели угостить его изысканной китайской пищей, хотя для человека, живущего в Нью-Йорке, эта еда воспринимается иначе, любой салат оливье для Львова обладал бы большим терапевтическим эффектом, но мы старались и отвели его именно туда. Сажая Львова в такси, я заметил, что он покачивается и постоянно хочет шагнуть неправильно, мимо тротуара.

Ася тоже сказала, что ей за Львова теперь страшно.

Я ответил ей в таком духе, что если человек еврейский богатырь, это навсегда.

И что еврейского богатыря ничто не может сломить.

– Дурак ты, – сказала Ася.

Собственно, я и сам чуть не плакал. Дину было жаль ужасно. Они встретились под самый конец жизни, и было видно, как они счастливы.

…В тот свой приезд в Москву Львов жил на проспекте Мира – «у сестры Дины», как он сказал. Но с сестрой как-то, видимо, не сложилось.

Львову тогда было уже больше семидесяти лет. Кажется, семьдесят пять или семьдесят шесть.

В тот момент (когда умерла Дина), я уже понимал, что Львов не просто писатель из «Огонька», которого на меня повесил Гущин, не просто мой автор или что-то еще такое.

Львов успел подарить мне свой роман «Двор», и я его прочел.

Оказалось, довольно внезапно, что Львов не просто талантливый прозаик, а большой русский писатель ХХ века.

Причем писатель совершенно особый.

Баруздин напечатал роман в «Дружбе народов» в девяносто первом году.

К тому времени «Двор» уже вышел на английском и французском языках.

Снискал восторженные рецензии в главных американских газетах.

Львов рассказывал мне тяжелую историю о том, что на гонорары от романа он, чтобы досадить, очевидно, Бродскому, купил целый огромный дом, и даже, представьте себе, Боря, это был дом с причалом, вы понимаете вообще, что это такое? Дом с причалом? Но потом… потом… Потом случилась ужасная история, я не хочу об этом говорить, да и не надо, ну это моя глупость, да, только моя, но меня обманули, представьте себе, меня обманули, Боря, хотите еще сала? – я очень хочу, в конце концов, я с трудом понял, что Львов вложил все деньги в какую-то хрень (тогда, в конце восьмидесятых, видимо, уже начинались все эти адские «пузыри»), эта хрень лопнула и поглотила с собой и дом с причалом, и счет в банке и прочее, и прочее. Львов вернулся к поденщине на радио «Свобода», к своим советологам и как-то выправил положение, но гонорар от романа (золотая мечта каждого писателя, которая в его случае каким-то чудом сбылась) сгорел, как сгорает лес в сухую погоду от брошенной спички.