Но дело было не только в этих красивых историях, про Баруздина, про английский и французский перевод, про статьи в «Нью-Йорк таймс», про дом с причалом и прочее, и прочее, – я просто открыл «Двор» и начал его читать.
Роман был похож на речь Львова – бессвязную и вместе с тем небывало точную, неожиданно петляющую, но не теряющую прочного и главного пути, он засасывал тебя с потрохами, все дело было в том, что все персонажи говорили или думали вслух вот на этом одесском наречии, невозможном и небывалом, и эту вязкую массу нельзя было переплыть или пронырнуть – она была бесконечна и охватывала тебя целиком.
Говорят, что чистых литературных образчиков этой речи было, в сущности, всего два – Бабель и Жванецкий, но я не согласен. Больше того, мне кажется, что эти двое, при всем их величии, уступают Львову, и вот почему. Речь их, безусловно, очень одесская, но она театральна или даже эстрадна (у Бабеля театральна, у Жванецкого эстрадна, это совсем не отменяет того, что Жванецкий великий философ, философ вполне может быть эстрадным человеком, выступать перед публикой, это вообще нормально), но у Львова она не эстрадна и не театральна, это просто речь, обычная речь, люди в Одессе так говорят, мы с Асей это поняли, когда зашли на Привоз купить рыбу в Москву или когда просто разговаривали на улице, нет, это структура языка, а не некое представление, Львов хорошо это понимал.
Кстати, о Привозе.
Мы приехали в Одессу в 2015 году. В первый раз. Я сидел под огромным деревом на какой-то старой улице (по-моему, на Пушкинской) за столиком в кафе, и Ася сфотографировала меня. Я выложил фото у себя в фейсбуке с подписью: «Дедушка, я вернулся в Одессу!»
Дурацкая подпись, бессмысленная на первый взгляд, ведь я никогда не был в Одессе. «Вернулся» в том смысле, что я, Каневский на самом деле, а никакой не Минаев (революционный псевдоним дедушки Миши и его брата Сергея), я вышел из Одессы, мой корень здесь, и вот я все это, наконец, увидел.
…Город произвел на меня грандиозное впечатление.
Я ходил как во сне, глядя на эти балконы, на эти руины великих домов и великих улиц.
Это была исчезающая, волнующая и великая красота умирания, и вместе с тем это был солнечный, живой, яркий, ослепляющий и жаркий город. Он не мог умереть, конечно, умирала история, умирала архитектура, умирали эти знаменитые дворы, но их было так много, так избыточно много, что казалось: все это, пусть с этими трещинами по всему фасаду, но тоже будет жить вечно.
Роман «Двор» начинался с собрания жильцов, посвященного принятию советской Конституции 1936 года. Львов описывал его каким-то таким образом, что из заурядного события оно превращалось в библейскую притчу о добре и зле, о праведниках и грешниках, во всем этом была какая-то невероятная еврейская мрачность, ясное ощущение конца света и вместе с тем – невероятная сила жизни.
