– Парады? – переспросил я.
– Да, эти чертовы парады! – в сердцах воскликнул Львов. – Все перегорожено, видите?
И действительно, пересечь Пятую было нельзя, разноцветные барьеры с ленточками преграждали нам путь.
Я с интересом посмотрел, что же происходит на главной улице. Шли, если не ошибаюсь, пуэрториканцы, а может быть, гватемальцы. Есть в этом городе такая прекрасная традиция – в один из выходных национальное комьюнити имеет право пройтись по главной улице с оркестром, то есть с парадом, под музыку, с плакатами и разными украшениями. Вначале шли разрозненные люди в национальных костюмах, потом ехал открытый грузовик, на борту которого вовсю шли какие-то танцы, опять же в национальных костюмах, в конце – обычные легковые машины, на крыше одной из них был развернут плакат с портретом какого-то мужчины – как я понял, несправедливо посаженного полицией. А может, и справедливо, не знаю.
– Но что же делать? – воскликнул Львов, внимательно, как и я, глядя на эту процессию. – А, ладно! Я найду другой выезд к мосту, я знаю, я сейчас…
Он порылся в бардачке и вынул карту.
– А вот! – торжествующе сказал он, и мы тронулись в путь.
…Львов давно предвкушал нашу встречу в Нью-Йорке. Он говорил, что покажет нам свою маленькую собачку, с которой он гуляет по лесу каждый день по часу или по два, не меньше. Что покажет нам белок и, если повезет, даже бурундуков. Он говорил, что очень ждет выхода четвертого тома своих сочинений и скоро опять собирается в Москву.
– Кстати! – сказал Львов. – Вот тут раньше жили китайцы. Я делал о них репортаж. Они жили в жутких условиях, представьте себе, Боря, по тридцать человек в комнате! Это было еще в конце семидесятых. Тогда я понял, что такое настоящая эмиграция. Кстати, а вы не хотите подкрепиться? Вот тут что-то такое есть.
Мы зашли в дешевую китайскую забегаловку, где пахло кухонными тряпками и было невкусно, я с трудом съел какую-то свинину.
– Ну вот, уже легче, – сказал Львов, снова садясь за руль. – Сейчас мы найдем этот чертов выезд на Бруклинский мост. Это совсем легко. Просто меня сбили с толку эти чертовы парады.
Мы снова поехали.
Львов говорил и говорил, мы давно не виделись, и ему поскорей хотелось о многом рассказать: как он привыкает жить без Дины, как изменился Нью-Йорк, здесь вообще ничего не узнать, но это были понятные темы, а были и непонятные – поскольку мы давно не виделись, какие-то персонажи из его речи были мне не знакомы, я переспрашивал, и возникали новые трудности перевода – Львов говорил о каком-то деятеле с местного эмигрантского телевидения, на котором теперь работал, уйдя со «Свободы», как будто я его знал, а я его не знал, мы долго выясняли, о ком идет речь, он опять вспоминал Довлатова, вы же знаете, как он умер, Боря? – я вам расскажу, он заснул и не проснулся, вот такие дела, но столько пить, сколько он пил, это чистое безумие, но где же этот выезд, ну я же знаю, что здесь должен быть выезд на мост, а ладно, ничего страшного, рано или поздно найдем, зато вы посмотрите город. Прошло не меньше часа, а мы все кружили.
Ася сказала, что больше не может и должна прилечь, ей нехорошо.
И легла на заднем сиденье.
В этот момент Львов повернул на красный свет и его тормознул полицейский.
У меня замерло сердце.
Львов хотел выйти из машины, но полицейский жестом остановил его и попросил права. Дальше Львов говорил с ним через открытое стекло, и я примерно все понял. Он сказал, что у него недавно умерла жена, и он от этого немного растерялся, не может найти выезд на мост.
Полицейский подумал две секунды.
– Вы хорошо себя чувствуете, сэр? – спросил этот черный парень в форме, внимательно глядя на Львова. – Можете вести машину?
– Да, да! – с жаром ответил Львов.
– Поезжайте осторожнее, – сказал полицейский. – Мост там.
Львов совершил (на глазах у полиции) грубейшее правонарушение, за которое полагался дикий штраф.
Тут я понял, что мой друг Аркадий Львович живет, если отбросить какие-то ненужные детали, в совершенно замечательной стране.
Выезд на мост мы в тот день так и не нашли.
Мы с Асей приезжали в Одессу еще пару раз. Я входил в жюри премии имени Бабеля, это был конкурс рассказов для всех русскоязычных писателей, независимо от страны проживания: рассказы нам присылали из Израиля, Бурятии, Германии, Владимирской области, из Штатов и Одессы, из Киргизии и Молдавии, в какой-то один сезон было представлено больше двадцати стран. Каждый третий рассказ, ну может каждый четвертый, пытался встроиться в традицию Бабеля и в традицию «одесской ментальности». Особый язык, особые словечки. Были, конечно, среди всего этого забавные анекдоты, хорошие истории, но не было даже близко того, что создал Львов в романе «Двор» – не было огромного, библейского образа великого города, который умирает. Львов, в сущности, создал некую одесскую тору, на которой были написаны не имена, не лица и не события, а какой-то кровавый и огромный знак судьбы – советская реальность, которая поглощала сама себя, которая пожирала этих людей, их судьбы и их слова.
