И Эштон, блестящий экономист, оказался драгоценным приобретением для Дойстана, Герин искренне восхищался его умом и финансовым гением… даже когда к рукам его любовника привычно прилипала часть денег, проходивших через него. Инстинктивная тяга к стяжательству, считал Герин, искренне не понимая, зачем невероятно богатому Эштону нужно еще больше. “Твоя деятельность плодит совершенно разнообразные доносы”, — улыбаясь, говорил Герин и целовал беззащитно открытое горло. “Ты накажешь меня?” — спрашивал Эштон, краснея и прижимаясь к нему всем телом. “Да… накажу”, — отвечал Герин и слышал короткий вздох, чувствовал его сладострастную дрожь.
Но во сне Эштон часто дрожал совсем не от страсти. Сколько раз за ночь Герин просыпался от его криков и прижимал к себе, слушая тихие стоны и мольбы: “Пожалуйста, не надо, не надо”. Тонкие белые шрамы покрывали нежную кожу его возлюбленного, они змеились по спине и смуглым ягодицам, ползли по животу и забирались в пах. В эти ночные минуты Герин всем сердцем желал самой жестокой смерти всем, кто терзал Эштона в прошлом. Это было неразумно, он знал. Все каратели, пойманные тогда на должностных превышениях, были наказаны достаточно легко для жаждущего мести рейхсляйтера, хоть и неожиданно сурово для самих преступников… те традиции следовало ломать тоже постепенно.
Но за одним человеком, капитаном Странге, по чьей вине Эштон и оказался в борделе, было установлено постоянное наблюдение. Ирония судьбы, думал Герин, когда именно благодаря этому наблюдению раскрылся обширный заговор в среде самых доверенных кругов карателей. Капитан Странге был лишь мелкой сошкой в этой сети. Но судьба не просто иронизировала, она прямо-таки ржала над товарищем рейхсляйтером. Герин услышал этот ее смех когда, вне себя от радости, затащил Эштона в подвал — чтобы тот смог встретить свой ночной страх и навсегда забыть его. Оказалось, его любимому не нужна была месть, о нет, он совершенно не хотел отплатить своему мучителю. Из-за пары жалких ударов током тот устроил безобразный скандал, обвинив их с Френцем чуть ли не в преступлениях против человечества.
“Очередной припадок бешенства”, сказал тогда Френц, и он был как никогда близок к истине. Герин и вправду почти потерял контроль от гнева. Он почти был готов размазать Эштона по стене. Да и кто бы был не готов. Увидев, как его любимый защищает мразь, издевавшуюся над ним. Значит — нравилось, думал Герин, и всегдашнее чувство справедливости и понимание отказывали ему — слишком долго он учился испытывать только те чувства, которые желал испытать. Наследие предков подвело его, и призрачные голоса дурманяще шептали: Эштон прощает и… значит, любит другого. Значит, именно это и было нужно Эштону. Значит, если бы бывший капитан Странге не наскучил когда-то безотказной игрушкой и не выкинул, изломав, на помойку — в бордель… То так бы и наслаждался Эштон своим с ним извращенным счастьем. “Накажи меня”… Ему и от Герина нужно было только это — замена той боли, что приносил ему рыжий капитан.
“Воздушная тревога, — думал Герин, садясь за штурвал истребителя. Вместе с ними вставала на крыло столичная эскадра, поднятая по их прихоти. — Даже в небе я не свободен. Не могу остаться хотя бы один. Чтобы не было никого, ни охраны, ни Родины, ни бога рядом.”
========== Часть двадцать вторая: Это так хрупко ==========
— Проклятье, — Герин запрыгнул на крыло гидроплана. — Чертова экспериментальная развалина.
— Амфибия, блядь, — поддержал его Френц, вытирая грязный лоб еще более грязной рукой, — с флаперонами, м-мать их. Чувствую, порвут нам эти флапероны все тросы нахуй.
Герин лишь вздохнул: только обрыва тросов с эпическим крушением им и не хватало. Френц между тем хитро разухмылялся и со значением покачал в руке разводным ключом:
— Этот тип вьет из тебя веревки. Издевается, как над подопытным кроликом.
— Заткнись, — лениво усмехнулся Герин и вытянулся на нагретом металле. Самолет под ним слегка покачнулся: Френц устроился рядом, головой на своде двигателя. “Этот тип” с его прогрессивными идеями о развитии местной индустрии. И финансированием своры гениальных авиаконструкторов в количестве трех человек. “Эффективность, компактность и дешевизна”, — вспомнил Герин последнее мотивационное выступление “этого типа”, его вдохновенное лицо, светлый костюм, азартно горящие глаза и снова улыбнулся: — Эштон ведь такой милашка, как можно ему отказать.
Френц хмыкнул и ничего не сказал ни про “разобьемся нахуй”, ни про “нас блядь на стоянке гориллы заждались”, он следил за кружившейся над ними многокрылой изумрудной стрекозой, а затем протянул руки — сначала медленно, и вдруг движение смазалось — и вот стрекоза уже сидит в клетке тонких, запачканных тиной пальцев. А Герин, глядя на это, думает о том, что в Сагенее жарко, слишком жарко для приличного человека, и местные дамы из общества ходят с непристойно голыми ногами, без чулок под слишком тонкими платьями, а джентльмены не носят перчаток.
