— Герин, ну что ты так волнуешься, ну не хочешь ты никого амнистировать, так давай всех расстреляем по-быстрому, никто и не заметит, клянусь, — Френц с самым преданным выражением лица подался вперед и для убедительности прижал руку к груди. В руке был тоже бокал, и Герин с любопытством проследил за его полетом на пол. Френц встал, решительно раздавил осколки каблуком и повторил: — Клянусь, мой дорогой рейхсляйтер. Можешь даже самолично ликвидировать кого-нибудь особо неприятного, если тебя это успокоит.
— Амнистия, — прошептал Герин. — Вокруг одни идиоты. На кого Родину оставлять, Френци? Оглянуться не успеешь, а они наводнят тут все уголовниками.
Френц опустил глаза и все понял, он вспомнил, как давным-давно, три года назад, в другой жизни, во франкширском поместье барона фон Тарвенга, Герин улыбался вот также отрешенно и смотрел вдаль, словно видел перед собой распахивающиеся волшебные горизонты, прекрасный новый мир, ложащийся к его ногам. Товарищ Тарвенг, Великий Вождь, был тогда лишь хитрым политиком, закулисным интриганом. А сам Френц — мальчишкой-гусаром, отчаянно желающим попасть в легенду. “А я?” — подумал Френц, эти два слова когда-то оказались для него чудесным ключиком, открывшим двери в эту легенду, в кровавый и зловещий эпос, достойный безумных предков. Сейчас Герин отряхивал ее, словно прах, главный герой покидал сцену, и Френц знал, что с ним уйдет ослепительный блеск свершающейся на глазах истории, игра превратится в будни, загадочные пустыри — в помойки, а кровь обернется бурой грязью и бессмысленной виной.
— Да, — сказал Френц, — чую запах разложения. Никак блядь Родина сдохла?
— Да, ты прав, амнистируем политических. Это вольет свежую кровь в наше унылое существование, — оживился Герин. — Много их у нас?
— Мало.
— Жаль. Но амнистия есть амнистия.
Френц дернул звонок, вызывая прислугу, и отошел к окну, пока убирали осколки. Ночной сад тянул к небу изломанные черные лапы, шел мокрый снег. “А я?” Он прислонился лбом к стеклу и подумал, что завтра надо встретиться с рейхсминистром здоровья нации, и еще про финансирование полиции, и опять же — амнистия… Интересно, чем займется Герин в своем очередном прекрасном новом мире?
— Поведай, дорогой друг, о своей скорой и героической гибели.
— Это будет вульгарная авиакатастрофа, Френц. Через пару месяцев, в начале мая.
— Да уж, — Френц закинул голову, словно пытаясь разглядеть далекие тучи во тьме, — эпично блядь.
Герин протянул ему новый бокал коньяка, и он принялся греть его в ладони, небрежно покачивая. Он хотел думать о делах, ведь ему всегда было интересно об этом размышлять, о хитрых комбинациях и молниеносных операциях, но мысли безучастно разбегались, и тогда он стал вспоминать рыжую Мартину, как она танцует партию Жизели. Легкие летящие движения, твердое точеное тело балерины… А без одежды танец бы приобрел особую пикантность, надо будет намекнуть девочке о персональном выступлении… Френц мимолетно усмехнулся и тут же с гневом развернулся к Герину:
— Какого черта ты сваливаешь на тот свет в мае, мы же нихуя не успеваем с полицией и…
— Френци.
— Что, Герин? Что?
— Есть долги, по которым не расплатишься пока не сдохнешь. Вот, например, долг перед Родиной. Я буду нужен ей снова и снова.
— И ты решил все свои долги простить? — ухмыльнулся он. — Молодец.
— Да.
Они стояли рядом и смотрели на падающий снег, Герин задумчиво разминал сигариллу и вдруг фыркнул:
— А Эштон сказал, что я уже отдал все свои долги.
Френц немедленно вообразил себе Эштона, в балетной пачке, но снизу голого, на фоне декораций к “Лебединому озеру”.
— Нет, ну раз Эштон сказал, то говно-вопрос. Эштон-то у нас голова.
— Точно. И он, кстати, обещал попрятать мои деньги по закрытым фондам и ловко вывести большую часть из страны.
— А особенно — из твоего кармана.
— Ну, это-то само собой, — засмеялся Герин.
— Лавочник твой Эштон, — злорадно ухмыльнулся Френц.
— Я бы сказал — заводчик.
— Лавочник.
— Заводчик.
Воображаемый Эштон сделал тем временем гран-батман и изящно закружился, явно намереваясь станцевать Умирающего лебедя, и член его при этом маняще подрагивал, а ягодицы призывно шевелились. “Френц, — сказал он, глядя очень печально, — злые охотники подстрелили меня в задницу, но я могу тебе отсосать. Всего двадцать процентов отката.” Френц хихикнул и с удовольствием протянул:
— Лавочник, Герин. Ла-воч-ник.
— Солдафон.
— И тем горжусь.
Смеясь, они вернулись к камину, и там Герин тихо спросил:
— А ты бы, Френц, чем занялся, если бы был свободен?
— Меценатом бы был, — Френц мечтательно закатил глаза, — театралом блядь.
— Ну, — ухмыльнулся Герин, — ты у нас и так театрал.
Френц осторожно покосился на него и снова уставился в огонь. Он подумал о свободе. Всю жизнь он делал только то, что хотел. Но была ли она у него? Он вспомнил родовое поместье своего детства, бескрайние холодные леса вокруг, серое море, и свое бесконечное одиночество.
— Я охоту люблю, — слабо улыбнулся он, прикрывая глаза, — можно даже не стрелять. Просто сидеть в засаде и… смотреть. На зверье.
