— Это так хрупко, — сказал Френц, и резко сдавил ладони, а из-под них брызнуло и потекло буроватой жижей. И Герин вздрогнул, вспоминая: “Это так хрупко”…
…Тогда в Дойстане, после гнусной сцены в подвале и последовавшего удачного тренировочного полета. Они шли по летному полю — втроем с комэска — и веселились, обсуждая особенности глубоких виражей в темноте. Потом комэска откланялся, а они с Френцем задержались покурить перед тем, как разойтись по своим машинам.
— Пойдешь сейчас к нему? — вдруг спросил Френц, и Герин вскинулся, мгновенно понимая, кого тот имеет в виду, и изогнул надменно бровь:
— Не вижу, каким образом это касается тебя, мой друг.
— Если нет, — с непрошибаемой наглостью ответствовал Френц, — если решил расстаться, то скажи мне, будь другом. Ведь сейчас такой момент удачный…
Он прищелкнул пальцами и закатил глаза, изображая редкую удачность момента. А Герин стиснул от злости зубы.
— Эштон там один, несчастный, запуганный. Возможно, размышляющий о том, а не наложить ли ему на хуй… ээ… в смысле на себя руки, — продолжал Френц, великосветски растягивая гласные. — Мне кажется, мое участие, искреннее участие, ты же понимаешь, и забота придутся как нельзя вовремя. Может и присунуть сразу удастся.
— Это ты сейчас о моем любовнике говоришь? — холодно осведомился Герин, живо представляя себе нарисованную картину.
Бедный страдающий Эштон в его воображении выглядел весьма соблазнительно. Чертов Френц. Черта с два Эштон там страдает. Он закрыл лицо ладонью, пытаясь справиться с нерациональной злостью.
— Все же любовнике? — продолжал доставать его Френц. — Жаль, мой дорогой рейхсляйтер, весьма жаль.
— Ты защищаешь его. От меня, — вдруг с удивлением произнес Герин. — Но почему?
И тогда Френц покрутил рукой в воздухе, словно тщился отобразить нечто невыразимое, и сказал со странной мечтательностью:
— Это так хрупко, Герин.
По дороге домой он думал об Эштоне, вспоминал его белое, словно опрокинутое лицо, остановившийся взгляд, безучастно скользнувший по нему тогда, на выходе из допросной, и чувствовал, как нарастает тревога. Нет, он не верил глумливым замечаниям Френца, Эштон никогда не сдается, и не додумается до такой глупости, как самоубийство… он был почти уверен в этом. “Это так хрупко”. Человеческая жизнь хрупка, ему ли не знать об этом.
Он взбегал по лестнице, снова вспоминая, но на этот раз — Эйлин, свою сестру, к которой он опоздал когда-то, сердце стучало у него в висках, и он остановился на третьем этаже, а не на своем четвертом, у дверей съемной квартиры Эштона, и открыл двери своим ключом, хотя еще недавно не собирался видеться с ним, как минимум, неделю.
Эштон беззаботно дрых в обнимку с подушкой, свернувшись, по своему обычаю, словно большой кот. Герин облегченно присел рядом, зарылся пальцами в мягкие волосы… Эштон не вздохнул и не пошевелился, как будто был под сильным снотворным, и Герин снова встревожился и затормошил его за плечо. Тот вздрогнул, вырываясь из своих темных глубин, с трудом открыл глаза и попытался отползти, увидев нависшую над ним фигуру.
— Сколько таблеток принял? — прошипел Герин, сильно встряхивая его. — Ну, отвечай!
— Не… — прошептал Эштон с трудом, глаза его закатывались, он сглотнул, пытаясь сосредоточиться на яви: — Не дождешься… Я по вашей милости… не удавлюсь…
Герин тихо засмеялся, прижал к себе вяло сопротивляющегося Эштона, и тот сдался, заснул головой у него на коленях, носом в живот, доверчиво обхватив за пояс и открыв в повороте шею. Герин провел пальцем по яремной вене и ощутил, что отступил-таки сковывавший его ледяной гнев, и поразился его явственно видной теперь беспричинности. Господи, ведь он чуть не сорвался с цепи всего лишь из-за открытого неповиновения… Еще и втирал что-то про любовь и ревность… Позорное воспоминание, слава Богу, Френц его вовремя остановил этим своим “забиться в припадке бешенства”.
Некоторые воспоминания похожи на хорошо составленный яд, и с каждым своим возвращением они отравляют стыдом и болью все сильнее. Но память Герина фон Штоллера хранила столько отвратительных подробностей и событий, что он научился легко и непринужденно избавляться от чувств, вызываемых ими. Еще недавно для этого надо было идти в лес, прихватив Френца и грибное зелье. А теперь можно просто переключиться — и все человеческие чувства опадали неважной шелухой. Оставалась лишь цель, и бесконечный бег к ней.
Он медленно раздевался, снова делая это, снова по минутам забывая прошедшее, воспоминания выцветали, становясь информацией, надо было лишь запомнить, что от Эштона никогда нельзя требовать той же безупречной вассальной преданности, что и от Френца, франкширец просто не знает, что это такое, он не дойстанский дворянин, да и отношения у них совсем не те.
