Эштону было ничуть не жаль рыжего ублюдка, избивавшего и насиловавшего его в течение двух недель, чтобы потом отдать в бордель. Он ведь до сих пор видел это иногда в кошмарах и просыпался с криком и долго смотрел в темноту, думая о Герине, рядом с которым кошмары никогда не снились, тот изгонял их, просто положив руку на живот или запустив между ног. Но Герин не все ночи проводил с ним. А теперь… теперь это происходило наяву и не важно было то, что все поменялись местами: Эштон теперь был на месте очередного сослуживца, заглянувшего к его мучителю и смотрящего на все с брезгливым любопытством, сам капитан занял его место, а Герин с Френцем — капитана. И теперь ему казалось, что прикосновение Герина больше никогда не отгонит ночной морок, а наоборот — призовет. И Эштон внезапно понял, как разбить этот круг, он сделает то, чего никто из равнодушных свидетелей его давних унижений не делал для него самого. Никто, кроме Герина, спасшего его тогда, хотя вряд ли на тот момент господин рейхсляйтер испытывал хоть одно теплое чувство к человеку, некогда намеренно ломавшему его гордость.
— Не надо, Герин, ваш сюрприз не доставляет мне никакого удовольствия. Я бы предпочел провести остаток своей жалкой жизни в виде уебка и слабака, — под конец фразы почти удалось справиться с дергающимися губами, он даже смог изобразить светский кивок Френцу и снова взглянул в сощуренные глаза Герина. — И никогда не познать вашей удивительной смелости и силы — пытать беззащитных.
— Разумеется, — Герин, белея, шагнул к нему. — Сейчас мы перестанем демонстрировать тебе свои таланты и оставим развлекаться с бывшим любовничком.
Серебряный набалдашник черной трости больно уперся в подбородок Эштона.
— Наверняка ты сильно расстроился, дорогой, когда он тебя вышвырнул… И правда, вряд ли кому-либо удастся удовлетворить твои особые запросы столь же полно.
— Ч-что? — прошептал Эштон, не в силах поверить в подобную несправедливость. Но это было на самом деле, кошмар закручивался в новый виток, и его любимый с застывшим от ярости лицом смотрел на него, и трость давила все сильнее. — Ты совсем свихнулся от своих наркотиков?
— Соглашайся, Эштон, соглашайся со всем, — смеялся Френц. — Пока мой дорогой рейхсляйтер не забился в очередном припадке бешенства.
“Очередном”, — подумал Эштон, а Герин внезапно отпустил его и уставился в пустоту.
— Иногда, — сказал Герин, и глаза его потеряли всякое выражение, — я люблю Родину так сильно, что это становится невыносимым.
— Моя Родина — это вы, мой дорогой рейхсляйтер! — воскликнул Френц, аффектированно прижимая руку к сердцу.
Но Герин не ответил, он неотрывно глядел на призрачную стаю, и собаки выходили из темных углов пыточного подвала; они подбирались все ближе; и тоже смотрели.
А Эштон зажмурился, не желая ни видеть всего этого, ни слышать, как они обсуждают — что будет, если пустить ток и при этом трахнуть подопытного.
“Незабываемые ощущения, уверяю тебя!” — это Френц.
“Не сомневаюсь, друг мой, твоя добровольная кастрация будет незабываемо веселить меня до конца дней”, — это Герин.
— А что его ждет? — спросил Эштон.
— Расстрел, — усмехнулся Герин, а Френц добавил, указывая на папку:
— Очередной блядский заговор.
— Тогда… может, мы уйдем? Посидим где-нибудь, выпьем?
— Ты иди, Эштон, иди, — ласково сказал Герин. — А мы тут задержимся немного, поговорим с твоим милым.
Все это время Эштон не смотрел в лицо бывшему капитану, но тут опустил глаза и увидел муку и молчаливую просьбу, которой нельзя было отказать.
— Позволь мне, — сказал он, протягивая руку к портупее Герина.
И тот вложил ему в ладонь свой револьвер, а Френц легонько сжал его загривок и правое плечо — неужели думал, что Эштон сможет выстрелить в него или рейхсляйтера? Эштон сглотнул, посмотрел на Герина — тот лишь высокомерно усмехнулся, а он почувствовал, как жесткие пальцы Френца впиваются в его тело, и как взмокли его собственные руки. И потом выстрелил, целясь в сердце распростертого перед ним мужчины.
На белом, в узорах кровоподтеков и синяков теле раскрылся красный цветок, и Эштон выронил револьвер на пол, и развернулся, не глядя перед собой. Чтобы подняться по многочисленным лестницам и по длинным коридорам выйти на улицу, где его встретит охрана, и проводит в машине до дома, и там можно наконец будет запереться в своей квартире, наглотавшись снотворного, и ни о чем не думать, и не видеть снов.
— Промазал, — сказал Френц в подвале, наклоняясь над едва дышащим заключенным.
— Мало практики, — ответил Герин, крутя револьвер “солнышком”, как герой вестерна.
— Рыжик, — едва слышно прошептал Френц, перебирая взмокшие пряди.
Волосы умирающего были темно-медными, но сейчас они ему вдруг показались светло-рыжими, он подумал, что не видел, как умер Разу, и не знает, как это больно — умирать, и зачем он все это делает, нет в этом ничего веселого, больше он никому не причинит боли просто так.
— Не сходи с ума, — обронил Герин и почти не прицелился, и под ладонями Френца разорвался маленький красно-белый фонтан.
— Дебил, — сказал Френц, снимая перчатки. — Ковбой блядь.
