Эштон удовлетворенно улыбался, глядя в его лицо, отмечал как темнеют крепко сжатые губы, и трепещут черные ресницы — такие длинные… Он их любил, любил целовать своего секретаря в неизменно закрытые глаза, ощущая щекотку — словно крылья бабочки трепетали его ресницы и веки, а Эштон ловил их. “Ловлю и ем, что ли?” — думал он, поймав себя на таком нелепом сравнении. Но раз вспыхнувший образ посещал его снова и снова, таково было проклятое свойство его ума, доводящее его до легкого остервенения. Нужно было просто подождать, и эта глупость сама растает, сотрется в душе от частого использования, не будет вызывать никакого странного отклика… Так всегда бывало, хоть некоторые навязчивые идеи и сочетания преследовали его годами, выскакивая в самые неподходящие моменты. Эштон с детства любил бабочек.
Он нажимал Герину на плечи, заставляя наклониться, или подхватывал на руки, устраивая в удобной для себя позе на столе, или распинал на кресле. И тот крепко держался за край столешницы, за спинку или ручку кресла, безупречной формы руки упирались в пол или в стену, пальцы белели, Герин вымученным движением закидывал голову или бессильно опускал ее, и воздух с трудом проталкивался в его горло, а светлые пряди прилипали к влажным вискам.
И каждый раз это было насилие. Это большое красивое тело не хотело принимать Эштона, Герин непроизвольно отодвигался, избегая близости, взгляд его с омерзением миновал лицо и фигуру любовника, его собственное лицо каменело, а слова варьировались лишь от “Да, господин Крауфер” к “Нет, господин Крауфер”.
Эштон каждый раз ломал упрямца, словно вынуждая его отдаваться, вырывал дрожь удовольствия, чтобы видеть, как разбивается совершенство его черт, теплея под влиянием мимолетной страсти — и снова сменяется ледяным отвращением. Никогда у господина Крауфера не было столь холодного любовника, и никого еще он не стремился покорить так сильно. Это было как бесконечная охота, где добыча постоянно ускользала, подразнив лишь запахом крови и оставляя зудящее чувство в зубах и когтях. И в азарте он совсем не задумывался — на что же охотится.
***Синяя тетрадка Эйлин фон Штоллер, запись первая.
Дорогой брат.
Я не знаю, зачем пишу это, может, потому что сегодня мне было так легко, что я вышла из дома и бродила по улицам где-то час. Почему я раньше не понимала, как мало надо человеку, чтобы чувствовать себя свободной? А может, я пишу это потому, что купила в лавке старьевщика синюю бархатную тетрадку, и теперь мне есть где писать и рисовать. На обложке тетради наклеена картинка с мостиком в восточном стиле, помнишь, такой же был у нас в поместье? Наверно, он до сих пор там стоит, вряд ли его сожгли вместе с домом.
Хотя, Герин, на самом деле, я сейчас пишу эти глупые записки в никуда, лишь потому что ты перестал со мной разговаривать. Мне не к кому больше обратиться, и только и остается, что вести бесконечный разговор с твоим призраком. Прости меня. Я хочу у тебя спросить — что случилось, но не осмеливаюсь подойти. Нелепая трусость — мне страшно услышать от тебя холодное “ничего”, и увериться еще больше в том, что ты устал от нас, устал бесконечно жертвовать собой, и тебе противно смотреть на жалкие причины твоей неволи. Да, Герин, с самого расстрела отца ты заменяешь его нам, беспрестанно защищая и заботясь. Но я ведь знаю, что ты предпочел бы остаться в Дойстане и воевать с гнусными узурпаторами, разрывающими нашу страну на части.
Больше всего на свете мне хочется выздороветь и, наконец, вернуть тебе свободу. Когда-то я считалась красивой, может, эта красота вернется и пригодится мне, чтобы слезть с твоих плеч и с законной гордостью забраться на плечи супруга… Глупо, правда? Но мне всего восемнадцать, я смогу работать, у меня будет время отплатить тебе за все.
***Конец записи, дальше идут рисунки детей и стариков на улице***
Явь Герина слипалась со снами, и все было одинакового цвета — замерзшей грязи. Грязь облепила его липкой коркой, окрашивая все в свои непередаваемые тона, мерзкая действительность выплескивалась в ночные кошмары, а кошмары продолжались днем. Там, во снах, он снова и снова узнавал о смерти отца и друзей, метался с револьвером в кармане по полупустым улицам и пробирался через какие-то баррикады в попытках разыскать и спасти семью. На безымянном кладбище хоронил младшую сестренку, скитался по бесконечным дорогам, пытаясь убежать от отрядов карателей и уберечь остальных. И не мог, их ловили, на его глазах расстреливали мать и насиловали сестру. Не надо, умолял он, возьмите меня. Ну, хорошо, отвечали ему, посмотрим, что ты умеешь. И бесконечные люди без лиц растаптывали его гордость и оскверняли тело. И все равно убивали Эйлин. Он просыпался от собственных глухих стонов, с мокрыми от слез глазами и замирал с трудом вспоминая: нет, они сбежали, никто их не поймал, все хорошо. Но почему тогда надругательства не прекращались и наяву?
