Хочется рассказать еще один эпизод, но из другой области. Сейчас мы много говорим обо всех видах дисциплины и путях ее обеспечения. Во время войны этот вопрос не возникал, дисциплина была железной и стимулировалась не поощрениями, уговорами и призывами к сознательности, а страхом наказания вплоть до отдачи под суд за большое опоздание, тем более прогул. Я, вспоминая об этом, отнюдь не ратую за чрезмерную строгость, ведь сейчас не военное время, но мое твердое убеждение, что после того, как уговоры оказались не действенными, нужно наказывать. Это заставляет всех пересмотреть отношение к своим обязанностям, в этом я убедился на своем опыте. Я однажды проспал (будильника не было), посмотрел на часы и облился холодным потом. За несколько минут оделся, бегом к проходной, опоздание 20 минут, что делать? И тут явилась спасительная мысль: якобы упал и повредил сломанную руку. Получилось, в завод пропустили, пошел в здравпункт, а там проще, так как врач меня немного знала. Отлегло. Этот урок я запомнил навсегда и с тех пор прихожу на работу со значительным запасом времени.
Весной 1944 года я оформил разрешение на въезд в Калининград своим родителям, и они, продав дом и имущество, тронулись в путь. Это было очень нелегко в их возрасте (папе было 52 года) сниматься с насиженного места, где жили их отцы и деды, без помощи, тем более с папиным мягким характером. В трудное военное время. По приезде папа устроился на наше предприятие бухгалтером. Им выделили комнату в трехкомнатной квартире на первом этаже по улице Вокзальной, дом 26. Всего в квартире жило десять человек, без ванны и газа, маленькая закопченая кухня с бетонным полом, готовили на керогазах. Маленькая прихожая, точнее коридорчик, где стоял мотоцикл соседа, который он привез из Германии, и наш сундук. И это после вольского своего тихого дома! Однако, я никогда не слышал ни слова жалобы или сожаления. По-видимому, желание быть рядом с сыном было сильнее всяких бытовых неудобств. Иногда после работы мы гуляли с папой в скверике у дома, и я чувствовал, как хорошо нам обоим, его мягкая добрая улыбка говорила красноречивее слов. Но я продолжал жить в общежитии, так как у родителей не было места поставить мне койку. Недалеко от дома мы получили маленький участок и посадили картошку, папа очень усердно работал, хотя такая работа была ему непривычна.
В 1988 году я получил письмо[6] от Евгения Васильевича Синильщикова, бывшего моего начальника по работе в Центральном Артиллерийском конструкторском бюро в годы войны. В письме описывалась обстановка, в которой создавались лучшие образцы российского вооружения в довоенные и военные годы. Мне посчастливилось участвовать в создании 85-миллиметровой артустановки на танке Т-34, признанной выдающимся достижением советской военной техники. В частности, я участвовал в разработке системы заряжания, в испытаниях на Подмосковном полигоне в Софрино, о чем я упоминал в эпизоде с застрявшим танком, а позже в испытаниях на Гороховецком полигоне под Горьким, о чем Евгений Васильевич подробно пишет в письме.
Интересно, что с Устиновым, Рудяком, Котиным, Кучеренко мне пришлось через двадцать лет после описанных событий работать в ракетной технике. Дмитрий Федорович Устинов был нашим министром, а позже заместителем председателя Совмина, а Рудяк – главным конструктором одного из Ленинградских предприятий, входивших в Главк, начальником которого я в то время был.
Еще любопытная деталь. В письме упоминается самоходная установка с 122-миллиметровой пушкой (СУ-122), изготовленная на Урале (главный конструктор Ф. Ф. Петров). Это как раз та самоходка, в испытаниях первого образца которой мне пришлось участвовать еще студентом-практикантом. Вспомните прожженное пальто!
Будучи блестящим конструктором, Евгений Васильевич Синильщиков не обладал должными организаторскими качествами, сильной волей и пробивной энергией, поэтому он не выдержал соперничества с более сильными руководителями как в артиллерии, так и в ракетной технике. Этим объясняются его полные горечи слова (стр. 6) о несправедливом отношении к нему генерала Грабина. С этим трудно спорить.
