Вскоре мне стало ясно, что жить одному за границей очень тоскливо и я, по совету Волкова, написал письмо на имя заместителя министра с просьбой направить ко мне Татьяну, с которой обязуюсь оформить брак. Через три месяца, в мае 1946 года, Таня прибыла в Анкару. Освоившись с обстановкой, она решила работать и начала осваивать машинопись. Месяца через два она уже работала в канцелярии машинисткой. Мне запомнились ее дежурства у радиоприемника в 23–24 часа, когда Москва передавала наиболее важные газетные статьи, которые с приемника попадали сразу же на машинку в несколько экземпляров, и утром мы имели возможность читать новости.
Иногда мы выбирались в кино или по магазинам. В кино были порядки, вызывавшие у нас негативное отношение: сеансы шли без перерыва, зрители входили и выходили когда кому вздумается, раз-говаривали, грызли орехи, ели мороженое. Интересно было потолкаться на базаре, но из-за незнания языка многое было недоступно. Среди нас был переводчик, молодой человек громадного роста и могучей комплекции, блондин, с румянцем во все щеки. Он не просто знал турецкий, но владел им в совершенстве и знал на память многие выдержки из Корана, чем не могли похвастать даже многие турки. И вот он выбирает наиболее подходящее место на многолюдном рынке и начинает заводить разговор с каким-нибудь седовласым старцем, и постепенно вокруг них начинает собираться толпа. Володя с улыбкой, перебирая четки, возвышается над толпой, вокруг турки цокают от восхищения и качают головами, а мы стоим в сторонке, преисполненные гордости.
Однажды, вскоре после того, как уехал Волков, я получил приглашение принять участие в праздновании дня Турецкой республики. Это для меня было неожиданностью, и я опешил, не зная, как мне готовиться к «выходу в свет». Но посол взял надо мной шефство, благодаря чему был взят напрокат на два дня фрак и цилиндр, у первого секретаря одолжили сорочку с крахмальной манишкой и жемчужной булавкой. Когда я облачился в эту «роскошь» и взглянул в зеркало, у меня затряслись коленки. Не помню, как доехали до стадиона и разместились на дипломатической трибуне. Моя скованность привела к тому, что у меня страшно разболелась голова, и я уже не смотрел на парад, а молил Бога, чтобы он скорее закончился. А тут еще так не кстати появился официант с подносом, на котором стояли рюмки с коньяком. Глядя на других, я тоже взял рюмку. Вокруг все, не торопясь, потягивали коньяк, даже дамы. Для русского человека пить не закусывая – варварство, но в гостях не своя воля, и я начал пригублять, испытав добровольную пытку. К счастью, скоро все закончилось, и я, приехав в посольство, сразу же пошел в столовую лечиться борщем. По пути меня встретил наш сотрудник и, «пораженный» блестящим парадом, сфотографировал меня. Однако, как это обычно бывает, фотографию я не получил, о чем очень сожалел, так как быть во фраке мне больше не пришлось. Вскоре из Москвы на мое имя пришла посылка, в которой была скроенная, но не сшитая парадная дипломатическая форма с погонами, золотым шитьем, перчатками и (предел мечтаний) кортиком. У многих вызывало удивление введение формы для дипломатов, тем более с погонами и кортиком, но в то время форма была введена у юристов, транспортников, шахтеров. Конечно, форма подтягивает, дисциплинирует. В этой форме я был на процедуре поздравления президента Турции Исмета Инёню, а затем и на параде. На этот раз я чувствовал себя уверенно и видел все, что происходило на поле стадиона, и был готов даже выпить рюмку коньяку, но на этот раз его не было.
