В памяти Рауля эти дни навсегда остались связаны с летучими мышами-вампирами. Неизвестно, кто первым забил тревогу, но вскоре все пациенты госпиталя, жертвы переломов или малярии, стали жаловаться, что по ночам их кто-то кусает. С последними лучами солнца мыши появлялись под навесами – их стремительные силуэты виднелись на темно-синем небе – и впивались в голые предплечья, затылки, ноги, обездвиженные гипсом или бинтами. Пациенты в это время спали и едва чувствовали укусы. Позже появлялось покраснение. Но если кусали бодрствующего, ощущения были очень болезненные, как будто в кожу одновременно впивалось множество иголок. Даже местные не припоминали такого долгого нашествия вампиров. Рауль превзошел остальных в стоицизме: в день возвращения в лагерь на нем насчитали двадцать пять укусов. В один из последних дней в госпитале лежавший рядом товарищ рассказал ему, что летучие мыши могут переносить бешенство, и Рауль обеспокоенно задумался, только ли бешенство – или какие-то формы тоски тоже?
Товарища звали Альберто. Он был родом из Монтерии и прославился там в качестве студенческого лидера. Худощавый и жизнерадостный, он обладал таинственной энергией убеждения, которая происходила не из голоса (скорее пронзительного и гнусавого), а из нужного настроя и уверенности в собственной правоте. Раулю нравился этот парень, который никогда не выезжал из своего города, прежде чем попал в герилью, разражался хохотом по любому поводу и говорил с пылом человека, пережившего озарение. Со временем они подружились – если жизнь в отряде вообще предполагала возможность дружбы, – и в свободные минуты много разговаривали, чувствуя взаимное восхищение, иногда свойственное людям, знающим, что в глубине души они очень похожи. Альберто и Рауль были единственными герильеро, приехавшими из города, и только они читали марксистские труды и могли рассуждать о деталях доктрины. А в чем-то они совсем не походили друг на друга: Альберто обожал футбол, и у него в голове не укладывалось, что на свете есть колумбиец, который не знает, кто такой Кайман Санчес, и не болеет за какую-нибудь команду, как сам он болел за «Джуниор» из Барранкильи. О футболе Альберто говорил тем же возвышенным тоном, думал Рауль, что его отец – о Брехте и Мигеле Эрнандесе.
Но теперь, после налетов летучих мышей, продлившихся девять жутких суток, выздоравливающий Альберто лежал на своей койке и говорил совсем не характерные для него вещи. Он отходил от малярии, начавшейся сразу после того, как переболел Рауль. Однажды он даже обвинил товарища, что тот его заразил. «Не пори чушь, это не заразно», – ответил ему Рауль через несколько коек. «Знаю, но все равно подозрительно, – сказал Альберто. – Сначала ты, потом я. Даже не знаю». Рауль не воспринял это всерьез. У него были заботы поважнее: например, лейшманиоз, который распространился по всей пятке до уровня ахиллова сухожилия и покрыл кожу на месте алой язвы болезненной – по крайней мере, с виду – коркой, или сырость, от которой портились сигареты и размокала писчая бумага – стоило чуть посильнее нажать на нее «паркером», как она расходилась пополам, как будто на нее пролили стакан воды. А также летучие мыши: Рауль опасался их зубов и раздумывал, вправду ли эти твари пьют кровь и способны убить корову. Потом мыши пропали так же внезапно, как появились, и он начал беспокоиться, а не поднимается ли от их укусов температура, и сама эта мысль в ночной тиши отдавала чем-то лихорадочным. На следующую ночь Альберто позвал Рауля:
– Не спишь?
– Не сплю, товарищ.
– Знаешь, что мне больше всего нравится в ночи?
– Нет. Что тебе больше всего нравится в ночи?
– А то, что ночью не видно зеленого, – сказал Альберто.
Раулю метафора понравилась, и так он Альберто и сказал, хоть и не был уверен, что понял, о чем он. Да нет же – судя по голосу, Альберто даже обиделся, – какая на фиг метафора. Просто ночью, когда свет гаснет, глаз отдыхает от всей этой зелени: сельва зеленая, деревья зеленые, трава зеленая, форма зеленая, навесы зеленые, брезент палаток и вещмешков зеленый. Зелень высасывает силу из глаз и создает ощущение западни, как будто ты в тюрьме без дверей. «Сплошной зеленый, товарищ, – продолжал Альберто. – Сплошной зеленый кругом». – «Хватит бубнить, умолкни уже и спи», – сказал еще кто-то, и лихорадочный, дрожащий, слабый голос Альберто сразу же умолк. Рауль молча лежал без сна и вглядывался в темную ночь, в поглотившую зелень черноту, в которой больше не было летучих мышей. Долго лежал, не включая радио, и ждал, что Альберто скажет еще что-то. Но тот ничего больше не сказал. Задул легкий ветерок, так неожиданно, что Рауль отвлекся на него и, утешенный внезапными мгновениями облегчения, уснул.