Оглянуться назад полностью

Рауль согласился. А через несколько дней после возвращения в лагерь, в хлипкой тетради, служившей ему дневником, записал лишенное мелодраматизма, но исполненное острого чувства вины признание: Вот уже пару дней я думаю, что был бы гораздо счастливее, если бы умер. Я устал вечно ждать какого-то непонятного экзамена, к которому невозможно подготовиться. Всегда что-то заставляет меня чувствовать себя виноватым и непригодным к революционной борьбе; несмотря на все мои усилия, я подозреваю, что так и не смогу показать своим товарищам и особенно команданте Фернандо того энтузиазма, которого они от меня ожидают. Я знаю, они не доверяют моей – и вообще ничьей – преданности, и, по-моему, с их точки зрения, только мертвые могут считаться хорошими герильеро. Возможно, мне и вправду нельзя доверять. Сейчас я и сам себе не могу доверять. Меня все чаще посещают пораженческие мысли. Пессимизм побеждает, и мечта о победе, победе наших идей, все дальше и дальше.

История с зажигалкой началась в письме. Рауль находил некоторое утешение в переписке с матерью; он не рассказывал ей о своих горестях, не желая беспокоить, но позволял себе высказать общую неудовлетворенность, которая у него в голове выразилась так: «Мне кажется, я сел не на тот автобус». Чтобы цензура ничего не заподозрила, в письме он добавил к этому предложению: «Помнишь, в Токио я сел не на тот автобус?» Невероятно, но Лус Элена расшифровала послание и стала отвечать ему ласково, пытаясь поднять его боевой дух в длинных письмах, похожих на оазисы человечности, но только усиливавших в Рауле чувство вины. Какое он имеет право сомневаться или грустить, когда его мать в городе ведет подпольную жизнь, полную ежедневной опасности, серьезно рискует собой, не жалуясь и вообще ни единым словом не выдавая недовольства? Лус Элена была отважной женщиной, но он, ее сын, знал и ее слабую сторону, плохо сочетавшуюся с суровыми требованиями конспирации. В письмах, приходивших в лагерь, активистка городской герильи нежно обращалась к партизану с винтовкой на плече и рассказывала, что решила послать ему подарок. Отказа она не примет: она уже попросила разрешения у командиров, и товарищ Алехандро разрешение дал. «Напиши, что тебе прислать. Только, пожалуйста, умоляю тебя, не говори, что ничего не нужно».

Рауль недолго думал: ему нужна была газовая зажигалка. Старую он купил в Риме – они с сестрой на неделю задержались там по пути из Пекина, и в сельве, как оказалось, ей цены нет. Очень многое зависело от умения разжигать костры, но головки спичек от сырости размокали, и их приходилось по нескольку минут держать между большим пальцем и указательным, чтобы от тепла руки они высохли. Он спросил у команданте Фернандо, когда можно будет отправить письмо – разумеется, не упоминая ни о матери, ни о ее ласковых словах, ни о каких-либо подарках, – и узнал, что почту повезут через два дня. Вечером он сочинил ответ: попросил зажигалку, рассказал о паре происшествий, случившихся в лагере, и неожиданно для самого себя добавил, как он счастлив бороться за свои убеждения, но тут же высказал застарелое подозрение: «Кажется, единственный способ, чтобы тебе поверили, – это умереть». Он не стал употреблять запретных слов – приверженность, революция, – но посыл был такой. И не задал вопроса, который вот уже несколько месяцев крутился у него в голове – и задержался там еще на долгие годы: в какой момент родители приходят к убеждению, что революция даст их детям лучшее образование, чем они сами? Отдал письмо товарищу, отвечающему за почту, и забыл про него.