Так Рауль узнал о решении сестры. Он сразу понял, что стряслось что-то ужасное, потому что Монашка Революции не бросила бы все без весомой причины. Но что это могло быть? Он пытался выяснять там и сям, но наткнулся на непробиваемую стену скрытности, как всегда в герилье. Хотя товарищи и вправду могли не знать.
Несчастья словно сговорились и повалились на Рауля одно за другим. Однажды ночью его разбудил малярийный жар, и две недели он пролежал, стуча зубами от озноба и чувствуя, как мозг старается пробить кости черепа. Едва закончился этот кошмар, он заметил глухую боль в пятке. Дело было вечером, и посветив фонарем, он чуть не упал от испуга: в белом свете зияла язва размером с монету. Товарищам пришлось связаться с команданте Карлосом, чтобы подсказал, как это лечить. «Вот бедолага, – заметил кто-то. – Всем-то эти городские хворают». Дело было настолько плохо, что Рауля снова отправили в полевой госпиталь, представлявший из себя ряд дощатых коек под зелеными навесами. Компанию Раулю составлял только приемник «Филипс». Во время малярии Раулю было не до приемника, но теперь он страдал не от лихорадки, а от одиночества, и радио превратилось в незаменимого друга (Лус Элена прислала его Раулю в подарок на двадцатилетие. Сколько времени прошло с тех пор? Три, четыре, пять месяцев? Он не мог вспомнить точно. Время стало каким-то жидким, словно и в него проникла лесная сырость). Приемник был размером с крупную книжку, антенна выдвигалась примерно на две ладони, и весь он сиял такой красотой, что Рауль немедленно понял, что нужно сделать:
– Он будет общий, – сказал он. – На весь отряд.
Но товарищи не спешили пользоваться его предложением. Рауль ставил его посередине во время ужина, и все слушали новости на «Эрре-Се-Эне» или «Караколь», а потом брал с собой в гамак. Однажды вечером он крутил ручку в поисках новостей и на Национальном радио наткнулся на оперу – свою любимую «Травиату». Рауль уменьшил звук до минимального, желая не столько не мешать, сколько не быть застуканным, прижал ухо к динамику и закрыл глаза. Это был редкий момент покоя: в одно ухо влетали шумы сельвы – ветер в листьях, кваканье вдали, – а в другом взволнованный тенор призывал пить. Дослушать арию ему не удалось. Что-то больно дернулось у уха. Команданте Фернандо резко вырвал у него приемник и увеличил громкость, чтобы всем было слышно.
– Полюбуйтесь, что за дрянь он слушает! – прокричал Фернандо. – Что это за музыка такая?
– Это опера, товарищ, – сказал Рауль.
– Нет, – покачал головой Фернандо. – Это музыка для буржуев. Да еще и на общем аппарате.
Тут у него случился приступ вдохновения, он открыл отсек для батареек и увидел, что батарейки в приемнике стоят из тех, что закупали для лагеря.
– И на общих батарейках, заметьте. Кто вам дал разрешение их брать?
– Никто.
– Значит, без спросу взяли?
– Без спросу, товарищ.
В наказание Рауль неделю готовил на всех: ему приносили выпотрошенных выдр и тапиров, а он снимал с них шкуру и превращал в нечто годное в пищу. Начиная с этого унизительного момента, команданте Фернандо возложил на Рауля обязанность всегда носить приемник самому. Он и так бы носил, поскольку все же считал его отчасти своим, но теперь дополнительный вес в рюкзаке ощущался как карательная мера, достойная начальной школы. Длинных бросков они в те дни не совершали, но тяжесть приемника их затрудняла, и даже вечерние сеансы, когда товарищи группками рассаживались вокруг Рауля послушать новости, не умаляли горечи от пережитого недавно унижения.
В полевом госпитале заняться было нечем, и от отсутствия физической нагрузки у Рауля началась бессонница (которая так пригодилась бы в дозоре). Радио немного скрашивало существование. Он слушал новости вечно наступающей на грабли страны, оставшейся там, в городах. Президент Мисаэль Пастрана, несмотря на обвинения в мошенничестве, готовился к инаугурации, а сторонники его оппонента, того самого Густаво Рохаса Пинильи, который привел в Колумбию телевидение, когда Серхио был ребенком, нападали на автобусы с пассажирами, жгли магазины и закидывали камнями редакции крупных газет. Во Вьетнаме продолжались бомбардировки, несмотря на то что Сенат США отменил Тонкинскую резолюцию. Однажды в ноябре Серхио с радостью услышал, что в Чили выбрали президентом социалиста. Он снова нашел оперный канал и время от времени, когда был уверен, что его никто не слышит, позволял какому-нибудь неведомому голосу унести себя из сельвы, а потом вернуть со смешанным чувством вины и облегчения. Все это – Верди и Камбоджа, Альенде и Пастрана – было невообразимо далеко от полевого госпиталя и не имело там никакого значения.