Через два дня команданте Карлос сказал, что можно возвращаться в лагерь. Но за сутки Рауль туда не дошел бы: в резиновых сапогах короста на пятке начинала кровить и мешала передвигаться. Карлос решил, что он заночует у одной знакомой семьи – они поддерживают герилью, и сын у них (хотя этого команданте мог бы и не говорить) тоже партизан. Там Рауль отдохнет, а на следующий день уже и до лагеря недалеко, даже на одной ноге доскакать можно. Рауль спросил про товарища Альберто.
– Он еще на пару дней останется, – ответил Карлос.
– Что с ним?
– Ему нужен покой. С ним не все в порядке, и бои ему сейчас ни к чему.
– Это опасно?
– Да. И для него, и для нас.
До точки ночевки дошли с последними лучами солнца, как раз когда на охоту вылетают летучие мыши. Домик оказался еще скромнее, чем предполагал Рауль, но вполне приспособленный для таких случаев – видно было, что командование его часто использует. Хозяева, пара довольно молодых – или так казалось в тусклом свете – крестьян, босыми ходили по земляному полу. Они очень серьезно, как бы осознавая важную миссию, приняли Рауля, напоили кофе, усадили в кухне, пахшей костром, а потом провели в спальню, окно которой выходило на дерево манго и курятник, едва видные в полумраке. «Мы вам здесь постелили, товарищ», – сказала женщина и показала на двуспальную кровать. Рауль пытался возражать, но тщетно. Хозяева явно были довольны: тот факт, что в их постели будет спать герильеро, имел чуть ли не сакральное значение. Раскладывая вещи – он так ослаб, что даже рюкзак поднимал с неимоверным трудом, – Рауль услышал, как они гордо говорят, что двое их детей тоже выбрали путь вооруженной борьбы. Он уже хотел спросить, как их зовут, этих детей, когда заметил, что по дому ходит еще кто-то и вместе с хозяевами возникает в дверном проеме.
– Ну привет, блондин, – язвительно проговорила Исабела. – Какими судьбами?
Один из детей оказался дочерью – и единственной женщиной, которую Рауль желал за долгих полтора года партизанской жизни. Желал, но отверг, когда она сама к нему пришла. Теперь его в очередной раз настигло сожаление – словно друг, который забыл передать важное сообщение. Они находились под одной крышей (или одной кроной манго), вся ночь впереди, и Рауль понял, что за эти месяцы все его предрассудки рассеялись или, по крайней мере, сдали позиции настолько, что можно было не обращать на них внимания. Вечером, когда Исабела принесла ему в банановом листе рис, ломтики банана и нечто, отдаленно напоминающее мясо, Рауль попросил, чтобы она посидела с ними. Она присела на краешек кровати и издалека смотрела, как он пытается элегантно есть рис. «Вкусно?» – спросила Исабела. Она повзрослела за эти несколько месяцев: черные глаза казались больше, а в голосе, таком жестком поначалу, вновь засквозила неосознанная соблазнительность. В любом случае сама ситуация – вдали от взглядов других товарищей, в надежном месте – напоминала о прервавшейся некогда близости. Исабела, разумеется, прочла Рауля, как открытую книгу.
– Вот уж нет, – сказала она. – Это все дело прошлое, блондин. Ничего не получится.
– Почему?
– Потому что команданте Фернандо заметил и отругал меня. Сказал, мол, видел, как я по ночам шляюсь, так нельзя, мол, осторожнее.
– Ну так его здесь нет, – возразил Рауль, сам себе удивляясь, – Он просто ревнует.
– Может быть, только это все равно. Не хочу неприятностей.
Рауль не очень удивился – он уже видел, как команданте сладострастно пялится на Исабелу, – но сейчас его вмешательство показалось ему особенно невыносимым. Получалось, что даже на зыбкую территорию, которую представляла собой личная жизнь других, команданте Фернандо, с чьей тиранией Рауль всегда мирился, распространял свое влияние. Рауль заговорил, как бы помимо собственной воли, будто думал вслух, или это несбывшееся желание перемешалось с общим недовольством и подало голос. «А если я убегу, пойдешь со мной?» Это было идиотское предложение, но глаза Исабелы распахнулись и засияли. Через минуту запал кончился: Рауль понял, что дал выход в словах чему-то несбыточному, – но это значило, что мысль о несбыточном давно засела внутри и вырвалась наружу, как только ей представилась возможность. Разве для него приемлемо дезертирство, самая страшная ошибка, которую может совершить герильеро и которую по непонятным причинам уже совершила его сестра? Нет, не приемлемо, и теперь Рауль чувствовал, что он не просто покусился в своем порочном сознании на революцию, на все, к чему долгие годы стремился он сам и его родители, но и едва не заразил другого человека, малярийный комар, бешеный вампир.
– Лучше забудем об этом разговоре, – сказала Исабела.