В документах не было ровным счетом ничего важного: обычные внутрипартийные бумаги, в основном про готовившийся пленум на равнинах Тигре. Списки имен, бюрократические пассажи, ссылки на устав Коммунистической партии Колумбии (марксистско-ленинской). Многие касались противостояния: команданте Армандо и команданте Фернандо выражали глубокую озабоченность тем, что в основной линии партии наметилась серьезная тенденция к милитаризации, которая уводила от поистине важного курса – большевизации масс и формирования пролетарской базы. На других страницах Рауль обнаружил длинную дискуссию о книге, про которую никогда не слышал. В заглавии Колумбия была названа первым Вьетнамом Америки, и, судя по цитатам, обильно рассыпанным в партийных документах, автор рисовал химерическую картину, основанную скорее на фантазиях далеких городских управленцев, чем на реальности, в которой приходилось существовать партизанам. Рауль прочел, что герилья освобождает север страны от американского ярма, что ей удалось создать опорную базу площадью больше десяти тысяч квадратных километров и в семнадцати муниципалитетах этого региона уже не имеет силы гражданская власть колумбийского правительства, лакея империализма янки. У Рауля, сидевшего посреди сельвы, нашлось всего четыре скупых слова, чтобы возразить этим радужным описаниям:
Долистав до конца, он ничего не сказал. Покачал головой, давая понять, что пользы от бумаг нет. Интересно, что ожидал найти его товарищ: карту, магическое заклинание, помогающее вернуться на равнины Тигре? По всей видимости, Эрнесто тоже не повезло, потому что, покончив с чтением, он поднялся и начал рыхлить землю ударами мачете. Из последних сил они руками разрыли яму, бросили в нее рюкзак с документами, словно дохлого кота, засыпали красноватой землей и сверху прикрыли листьями, не сухими, а теми, что, даже опав, оставались бархатистыми и гибкими. Потом повесили гамаки, пока не стемнело, и легли, поскольку идти дальше не имело смысла. Прежде чем уснуть – на пустой желудок вот уже четвертую или пятую ночь подряд, – Рауль, который так устал и ослабел, что опасался умереть во сне, осмелился произнести вопрос, вероятно мучивший и его товарища: «Как думаешь, выберемся?» Он ожидал всего лишь ободряющего ответа, чтобы чуток воспрянуть духом, но на самом деле вызвал Эрнесто на самый откровенный разговор, который ему случилось иметь с кем бы то ни было из герильеро за все время в сельве.
Они говорили о семьях, о подготовке в далеких странах, о ностальгии и страхе. Эрнесто рассказал про братьев – один тоже стал коммунистом, а второй не желал иметь ничего общего с политикой – и про сестру, которая в свои двадцать уже была настоящей революционеркой и готовилась к большим свершениям. Рауль рассказал про отца, который в эту минуту, наверное, лежал в гамаке где-то в Тьерральте или в Парамильо, про Соль, которая продолжала партизанскую жизнь в долине реки Каука, про мать, которая сидела в боготинской тюрьме. Рассказал про старого Вана, товарища с пекинской фабрики будильников, заклинавшего любые трудности загадочными фразами. Когда света мало и кругом темно, говаривал Ван, единственный способ не сбиться с курса – это смотреть назад. Так, смотря на свет, оставленный нами позади, мы сможем поверить, что впереди нас ждет другой свет. Эрнесто сказал: «Странные все-таки эти китайцы».
На следующий день проснулись неспешно. Они знали, что нужно идти, но поскольку совершенно не были уверены, что куда-то дойдут, сочли, что торопиться не стоит. Свернули гамаки и двинулись к северу – или в том направлении, где был бы север, если бы свет, пробивающийся сквозь балдахин, не был так обманчив. Они волочили сапоги и производили больше шума, чем требовало благоразумие, но в мышцах не осталось силы, чтобы поднимать резиновые подошвы из листвяной вселенной, под которой свободно могла оказаться змея кайсака. Рауля посетила ужасная догадка: это его последний день. Про себя, в самой глубине души, он попрощался с матерью, больше ни с кем; попросил у нее прощения за то, какую дурацкую смерть нашел. И во время этого воображаемого монолога он вдруг заметил, что свет меняется. Может, это очередная оптическая иллюзия? Мало ли их было за последние дни. Но Эрнесто ускорил шаг, вероятно увидев то же: между стволами появился просвет, другой оттенок зелени, на который лился новый, иной свет. В густой листве, словно приманка в конце туннеля, зияла проплешина, и через секунду они уже вышли на просеку величиной со стадион, которую хорошо знали, потому что несколько месяцев назад сами расчистили ее своими мачете. Крестьяне посадили на новом участке рис. Рауль первым делом поднял голову к небу, по которому бежали вызывающе свободные облака. Он посмотрел на Эрнесто. Оба знали, что за рисовым полем лежит поле сахарного тростника, а за ним лес, а в двух часах пути по этому лесу начиналась зона герильи.
Рауль и Эрнесто крепко обнялись. Теперь они точно знали, что вернулись к жизни.