– Он знает эту сельву не хуже ягуаров. Проведет вас до места. Большего не могу сказать, товарищ. По соображениям безопасности, понимаете?
– Да, товарищ, – соврал Рауль. – Понимаю.
Вышли на заре. Орландо шагал впереди, указывая путь, а за ним Рауль и Эрнесто. Все на расстоянии двадцати метров друг от друга: в случае засады это позволило бы им не попасться всем вместе, но и усложняло бросок, потому что все трое оказывались в одиночестве. Каждый нес винтовку наперевес и рюкзак с провизией, а Рауль – еще и рюкзак с документами, такой легкий, что оставалось только диву даваться, как это его доставка требовала конвоя из трех опытных герильеро. Рауль с самого утра вспотел, но жарко не было; просто в воздухе стояла такая влажность, что Рауль прорывался сквозь него с трудом, дыша, как дышат над паром от кипящей кастрюли. Но в ногах, и в легких, и в ступнях, привыкших к резиновым сапогам, Рауль подмечал опыт: сотни пройденных за эти два года километров. Ему на миг показалось, что сельва перестала быть для него негостеприимным местом, и его захлестнуло гордостью. Он поднял лицо. Балдахин густых листьев смыкался над ними, и сквозь кроны высоких деревьев не пробивалось ни лучика солнца. Ориентироваться можно было только на проводника.
Проводник. Из своего молчаливого тыла Рауль восхищенно смотрел на его козий шаг, словно прокладывавший тропу остальным. Орландо, из крестьян, был в герилье с самого начала; основатели завербовали его в здешней местности и вырастили из него начальника отряда. Хитрый, скрытный, молчаливый, как жители внутренних районов страны, Орландо щеголял двумя шрамами на туловище, от мачете и от пули, следами личной истории насилия. Рассказывали, что в первые годы, когда из набранных крестьян еще только формировали герилью, он дал отпор ветерану других войн, который хотел, чтобы его называли командиром. «Я вас буду называть по имени, а не нравится – дело ваше, – сказал он. – Отдавать честь любому полудурку я и в армии могу». Ему сделали выговор за грубость, но признали правоту протеста. С тех пор он только и делал, что рос в должности под отеческим взглядом вожаков и особенно Фернандо, который видел в нем идеального большевизированного бойца. В прошлой жизни у него была жена и двое детей, никто не знал где, но поговаривали, что Орландо без спросу их навещает, всегда при попустительстве командования.
Первая ночевка прошла спокойно. Но на следующий день Орландо начал что-то бормотать сквозь зубы, и возмущение его было так очевидно, что брюзжание легко долетало до Рауля, хоть он и находился в сорока метрах. Когда Орландо спросили, в чем дело, он пожаловался, что они идут недостаточно быстро, что таким шагом не доберутся до места вовремя и рискуют не успеть передать документы, городские связные их не застанут и вернутся на свои базы или – еще хуже – останутся их ждать и будут схвачены военным патрулем. Рауль понял, что все это время они шли не в полную силу. Он так гордился собственной скоростью, что ему даже не пришло в голову, что Орландо приходилось сбрасывать шаг, подстраиваясь под них, двух парней, которые, несмотря на всю свою подготовку за границей, оставались городскими мышами.
– При всем уважении, товарищи, – сказал он, – сельвы на вас не было.
Он решил выйти на «королевский тракт» – тропу, проложенную меж хуторами и деревеньками в колониальные времена, по которой теперь передвигались коробейники и упряжки мулов, доставлявшие продукты в местные лавки. Герильеро было запрещено ею пользоваться, поскольку там они оказывались вне защиты, превращались в легкую мишень и оставляли четкие следы, усугубляя вероятность погони. С другой стороны, идя по дороге, они могли нагнать упущенное время. Орландо был уверен, что иначе они к вечеру не доберутся до места, намеченного для ночевки, а значит, и в точку передачи документов не успеют. Так они и поступили: час перед закатом шагали по открытому пространству, где видно было небо, привольно носился ветер и не требовалось все время думать о змеях, возможно укрывшихся в палой листве. Привал устроили без костра, чтобы не привлечь внимания дымом или запахом гари. В ту ночь Раулю приснилась мать в тюрьме.