Оба уже были на ногах, когда издалека долетел шум вертолета. Они пошли, испытывая что-то вроде раздраженного смирения, угадывая обратный путь, сохраняя расстояние в двадцать метров, как бы нелепо им это ни казалось, переглядываясь: вот этот камень им знаком, а здесь точно был муравейник, и ручей в ложбинке они переходили в противоположном направлении. Над ними кружил вертолет; они его не видели, но не сомневались в его близости. Небо скрывалось за зеленым балдахином, под которым возникало только какое-то голубоватое подрагивание, да иногда силуэт обезьянки, перепрыгивающей с ветки на ветку, но они слышали бешеный гул лопастей, а когда он затихал – все равно продолжали слышать. «Летает, зараза, – говорил Эрнесто, – весь день идем, а он летит, как будто видит нас. Может, скоро и увидит. Они знают, где мы, товарищ». Рауль отвечал: «Я не слышу». А Эрнесто: «Да как же? Жужжит. Не умолкает». Рауль напрягал слух, отделял звук своих шагов от остального шума в мире, и ему снова казалось, что вертолет завис над ними, словно адский шмель, а вот первой стоянки, где они переночевали с Орландо, так и не было видно.
– Черт, – сказал Рауль. – Мы заблудились.
Не исключено было, что они ходили кругами. Деревья ничем не отличались друг от друга, а солнце куда-то уползло с неба. Рауль вспомнил свой китайский компас, подарок Народно-освободительной армии ему на окончание курса военной подготовки, и в очередной раз проклял Фернандо, который забрал его без объяснений – не просто конфисковал предмет чужой собственности, а по собственному произволу совершил символическое изгнание буржуазии из герильи. Сдуру он сказал: «А у меня ведь был компас». – «Так чего же ты его с собой не взял, кретин?» – отозвался Эрнесто. И они чуть не завязали драку, но вовремя поняли, что так на них влияет сельва. Ближе к вечеру Рауль сунул руку в рюкзак за банкой сгущенного молока, а ее не оказалось. Эрнесто сказал, что его припасы тоже кончились. Неудивительно, учитывая, что они уже задержались на два дня.
Они утратили ощущение времени. Эрнесто оглядывался, как будто услышал шум, но потом снова шел вперед: нет, показалось. И сразу же опять останавливался. «Что это? – спрашивал он, широко раскрывая глаза. – Слышишь? Какой-то зверь». Но Рауль не слышал. Строптивая, своевольная сельва начала играть с ними. Галлюцинации то принимали форму черного ягуара, то пугали шумом проклятого вертолета. На третий – или четвертый, понять было невозможно – день они от голода съели зубную пасту, просто чтобы обмануть желудок, но через несколько часов у Рауля резко заболел живот, как будто мята открыла язву в пищеводе. Они искали съедобные корни или клубни, каких было немало в здешних местах, но, как назло, ничего не попадалось. Добравшись до речушки, которую раньше точно не видели, они поняли, что желудки не принимают даже глотка воды. Сельва строила против них козни, спрятала от них змей, спрятала капибар, спрятала реки, где могла водиться съедобная рыба, которую им все равно не удалось бы приготовить, потому что огонь или дым привлекли бы внимание военных. Рауль почувствовал, что ноги у него слабеют, влажный запах жжет ноздри, а в голове становится легко. Вспомнил фальшивую голодовку в отеле «Мир», Горького, пельмени, которые готовила самоотверженная мать Евреинова, и втайне устыдился, что раздумывает о романах в такое время.
– Надо остановиться, – сказал он. – Это все не работает.
Не обменявшись ни словом, оба поняли, что живыми из сельвы не выйдут. И тогда Рауль вытащил из рюкзака сверхсрочные документы, которые и завели их в эту глушь, и сказал: «Это надо сжечь. Если мы умрем, их не должны найти». Но огонь разжечь они не могли по тем же причинам, по которым не могли бы приготовить рыбу, и решили документы закопать. Эрнесто сказал, надо бы их сначала прочесть, – хотя это было строжайше запрещено. Может, в них содержится какая-то подсказка, указание, любая информация, которая поможет выйти к лагерю. Его слова напоминали бред умирающего: отчаянная, несбыточная надежда, зубная паста, чтобы обмануть рассудок. Но у них не было сил обсуждать целесообразность нарушения тайны сообщений или представлять, какое наказание оно может повлечь. Они молча поделили документы и начали читать. Эрнесто высказался первым, словно прочтя мысли Рауля:
– И ради этого нас послали через сельву?