Сначала были беспорядочные вспышки: повторяющиеся приступы сверлящей боли, ощущение, что ее несут в гамаке через кауканскую сельву, голоса, прочившие дурное, хотя Соль не испытывала ужаса, который должна была бы испытывать. «Помрет она», – говорил один голос, а второй: «Оставьте ее. Тут уже ничего не сделаешь». В тумане забытья она узнавала голос Гильермо, а потом это был уже не Гильермо, а отец, а потом ее наставник с фабрики будильников и даже Карл Крук: «Не волнуйся, Лили, все будет хорошо». Время от времени она вспоминала, как ее качает в кузове пикапа и каждая выбоина на дороге отдается такой болью, словно в тело впиваются тысячи иголок, или слышала шуршание резиновых сапог в листве на тропах сельвы и обеспокоенные голоса: «Кровь перелили? Там коагулен-то был?» Соль протягивала руку до кого-то дотронуться, почувствовать тепло другой руки, но наталкивалась на пустоту. Иногда раздавался ее собственный умоляющий голос: «Сообщите моей семье!» Но непонятно было, на самом ли деле она произносит слова, потому что никто не отвечал. И она не могла бы с уверенностью сказать, что люди вокруг нее настоящие. Возможно, все это не имело никакого отношения к реальности.
Позже она выяснила, что случилось после того, как ей выстрелили в спину, хотя в сбивчивом рассказе все равно оставались пропуски, кое-каких кусков не хватало. Соль узнала, что собравшийся на судилище отряд под началом команданте Мануэля признал ее виновной в семнадцати преступлениях и приговорил к смерти, но так и не узнала, почему после того, как она развернулась и пошла, а команданте выстрелил, решив привести приговор в исполнение на месте, ее отвезли в соседний лагерь и оказали первую помощь. «Сначала расстреливают в спину, потом помогают, – говорила она впоследствии, – поди пойми этих сволочей». Спасло ее только невероятное везение, да еще сочувствие горстки людей. Как она выжила, никто не понимал. С одной стороны, видимо, помог жесткий резиновый рюкзак, который был у нее на спине в момент выстрела: пуле пришлось преодолеть его со всем содержимым, прежде чем войти в ткани. С другой, внутренняя бюрократия герильи каким-то образом устроила так, что весть о расстреле дошла до Гильермо, и Гильермо взял дело в свои руки, вывез ее из Эль-Тамбо, дождался, пока она оправится достаточно, чтобы совершить дальнее путешествие, и несколько недель спустя поехал с нею в Медельин. Они направлялись к ее дедушке и бабушке, родителям товарища Валентины, представителям буржуазии, которые являли собой все, против чего Соль и ее семья сражались долгие годы.
– Но почему к ним? – спросил Гильермо.
– Потому что у меня больше никого нет.
Отец по-прежнему был в сельве, на другой стороне Парамильо, брат – на равнинах Тигре, мать – в боготинской тюрьме. Семья рассеялась, и Соль осталась одна в этом мире.
– Ну, не совсем одна, – сказал Гильермо. – Я с вами.
– Я могу и сама доехать.
– Сама вы и до угла не дойдете. Позвольте вам помочь, в этом нет ничего плохого.
И вот однажды утром, с первыми лучами рассвета, они оказались у дверей дома в квартале Лаурелес. Заспанный дедушка Эмилио открыл и взглянул на Гильермо с удивлением, а на Соль – без видимого удивления. «Дедуля, я только что приехала из Албании и нигде не могу найти маму с папой», – выпалила она. Она сама не знала, почему предпочла эту ложь любой другой. Наверное, не успела придумать ничего лучше. Дон Эмилио расхохотался.
– Солнышко, не пори чушь, – сказал он. – Твои родители в герилье, а ты приехала не из какой не из Албании. Но главное, что теперь ты здесь, у себя дома. Добро пожаловать! Мы разделим любую твою судьбу.
Она как будто заново родилась. Дедушка с бабушкой отвезли ее в Талару, свою усадьбу в горах Рионегро, идиллическое место, к которому вела обрамленная цветами дорога. Марианелла дышала чистым горным воздухом, спала на свежевыглаженной простыне поверх перины, под шерстяным одеялом, от которого иногда чихала, и медленно выздоравливала, причем это касалось не только раненого тела. Врачи не сумели вынуть пулю – в здешних местах не было инструментов и условий для такой сложной операции, – но тело взяло задачу на себя и за несколько месяцев волшебным образом полностью восстановилось с пулей внутри. Марианелла рано вставала, выходила с чашкой кофе в руках под весеннее небо, и иногда ей удавалось забыть, что она скрывается, что за пределами усадьбы, в реальной жизни, ее разыскивает и лесная, и городская герилья, и если найдут, ничего хорошего не жди. Она думала о семье, гадала, где они, волновалась за них. Думала и о Гильермо, и к благодарности неожиданно примешивались другие чувства.