Он начал отмывать ему лицо мокрыми тряпицами. Засохшая паста постепенно размокла, и глаз наконец увидел свет, точнее, ослеп от яркого дневного света. Рауль заплакал, не скрываясь. Или по крайней мере надеясь, что слезы облегчения нетрудно будет спутать с водой от тряпиц.
Восстановление было похоже на медленное чудо. Сильнее всего в те неповоротливые дни Рауля мучила не боль в опаленной коже и не мысль о едва не утраченном глазе, а новое чувство – чувство вины. Если это действительно была вина. Он никогда не испытывал ничего подобного и не мог точно распознать, но когда применял именно это слово, все вставало на свои места. Ему дико хотелось поговорить с матерью, и без всяких конкретных причин он стал бояться, что в тюрьме с ней случилось что-то плохое. Сырыми ночами он сворачивался в гамаке, как куколка, и прикладывал к уху приемник, но не искал оперы, а надеялся, что ему повезет и он услышит хоть какую-то весточку о семье. Тело жило своей жизнью: кожа нарастала, глаз вдруг начинал слезиться, как будто у него были собственные печали, но с каждым днем Рауль видел все лучше, и кожа века уже не грозила прорваться, как пленочка под яичной скорлупой. Время от времени призрак лейшманиоза, оставившего шрам на пятке, тоже давал о себе знать. Но это было самое незначительное из огорчений Рауля.
В один жаркий день его отряд отправился проводить массовую работу на хуторе возле Тьерральты. Рауль тоже вызвался, полагая, что так подстегнет свое выздоровление. На самом деле, после случившегося он не хотел оставаться один. Им овладела какая-то меланхолия – сам он не знал, как это назвать, – и он решил убежать от себя: примкнул к отряду, провел утро с крестьянами, говорил с ними о правах народа, о том, как национальные ресурсы идут иностранному капиталу, и о необходимости борьбы против олигархии. Под конец дня он сидел, наслаждаясь прохладой, поджидал товарищей на краю утоптанного участка, где местные играли в футбол, и вдруг услышал имя – как будто его огрели по затылку:
– Серхио!
Он испуганно обернулся, да так резко, что один товарищ, не сообразив, в чем дело, схватился за винтовку. Всмотрелся в пространство перед домами и обнаружил то, что ожидал: молодая женщина с каким-то предметом одежды в руках – то ли футболкой, то ли штанишками – догоняла голого малыша. «Серхио! – кричала она. – Сейчас же иди сюда!» Ничего больше: просто мать пытается одеть непослушного ребенка. Но Рауля поразили звуки этого забытого имени, и он не мог прийти в себя до конца дня. Товарищи заметили, что он какой-то рассеянный, и несколько раз спрашивали, как он себя чувствует, потому что выражение лица у него было пустое, как у тех, кого начинает одолевать лихорадка, но Рауль не мог объяснить, что с ним случилось. Он сам не понимал.
В последний день апреля, вскоре после двадцать второго дня рождения, прошедшего незаметно для всех, ему объявили о следующей миссии: он отправится к индейцам. Рауль обрадовался поручению: оно означало, что доверие к нему после штурма Сан-Хосе восстановлено. Но момент был неудачный: вот уже несколько дней его мучила зубная боль и не давала спать. Он решил не упоминать о ней и стараться никак своих страданий не выдать, но, войдя в палатку командиров, чувствовал себя так, будто лицо вот-вот разорвется на части. «Сейчас мы вам все объясним, товарищ, – сказал команданте Томас. – Вы готовы?» Рауль ответил утвердительно.
Рауля направляли в общину эмбера на берегах реки Верде, там, где горы Парамильо спускаются к равнинам. Несколько месяцев назад, возвращаясь из долгого броска, отряд Рауля переночевал поблизости от поселения, полудюжины хижин, расставленных вокруг малоки – большого общинного дома. Команданте Томас заранее обрушил на них гору информации об учтивости по отношению к индейцам и уважении к их обычаям. «Будут предлагать чичу – пейте, даже если не понравится», – сказал он среди прочего. Не успели они приблизиться к хижинам, как эмбера вышли на них из темноты, размахивая мачете и крича на своем языке. Успокоились они только при виде Томаса, который давно и тщетно пытался привлечь их к делу партии. Но смотрели они не столько на него, сколько на Рауля. С самого начала он привлек их внимание; с него не спускали взглядов всю дорогу до малоки и во время представления вождю, которого они называли
– Мы давно вас ждали.